Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

Как и почему римляне убивали

Как и почему римляне убивали

Новое сообщение ZHAN » 27 май 2022, 21:02

Хорошее и плохое не абсолютно и не относительно; оно геометрично.
Марк Куни. Плохо ли убивать?
Армия может научить нас убивать, но она не делает нас убийцами.
Casefile, эпизод 90

Представьте себе идиллическую картину: на безмятежном холме в Центральной Италии какие-то мужчины сидят и молча смотрят в полуденное небо. Вдалеке заметен другой холм, а на нём – другое сборище. Все эти люди – пастухи, последовавшие за близнецами, которые явились неведомо откуда, свергли царя Альба-Лонги и сами стали править, объявив себя сынами Марса. При них Альба-Лонга превратилась в убежище для скрывающихся преступников, беглых рабов и бродяг всех мастей. Наконец пришельцев стало так много, что близнецы решили основать собственный город. И в этот момент между ними впервые разгорелся неразрешимый конфликт: по неизвестной причине город нужно было назвать в честь кого-то одного из близнецов – а второй должен был подчиниться брату. Ни тому ни другому уступать не хотелось; сошлись на том, что спор решат боги, послав знамение, а именно – коршунов. И вот близнецы и их соратники сели и стали ждать, оглядывая долину. Как вы уже догадались, звали братьев Ромул и Рем.

Прошло бог знает сколько времени – и вдруг с Авентинского холма, на котором ждали Рем и его товарищи, донёсся крик. Над холмом пролетели шесть коршунов – явный знак того, что боги избрали Рема в качестве основателя города. Обрадовавшись, Рем в сопровождении соратников отправился на Палатин, где ожидал знамения хмурый Ромул. Но не успел Рем поведать брату о случившемся, как над Палатином тоже появились коршуны – целых двенадцать. Боги решили, что основателем города станет Ромул.

Каждого из братьев его сторонники провозгласили царём. Возникла проблема. Каждая из ватаг основала собственный город. Напряжение всё нарастало. В конце концов Рем, демонстрируя полное презрение к начинаниям брата, перепрыгнул через одну из стен, возводившихся на Палатине. Это вызвало у Ромула приступ неконтролируемого гнева. Он напал на Рема, заколол его и, ничуть не жалея о содеянном, объявил, что так будет с каждым, кто посмеет нарушить границу основанного им города. С этого убийства и началась история Рима.
Изображение

К 510 году до н. э. Рим стал процветающим городом. Правил им в ту пору царь Тарквиний Гордый. Но, видимо, прогнило что-то в римском царстве: вскоре ещё один акт насилия повлёк за собой радикальные перемены. Сын Тарквиния, Секст Тарквиний, изнасиловал аристократку по имени Лукреция. Та созвала своих родственников, объяснила им, что случилось, а затем взяла и пронзила себе сердце кинжалом. Членам её семьи этот поступок показался благородным и достойным всяческих похвал – и, пылая праведным гневом, они принесли её тело на форум, словно она стала жертвой убийства. Скорбящие потребовали свергнуть Тарквиния и изгнать его вместе с сыном. Римский народ согласился – и поразительно единодушно и быстро упразднил монархию и провозгласил Рим республикой. При этом римляне решили не отдавать полномочия в одни руки, чтобы разделение власти, а также система сдержек и противовесом никому не позволили стать тираном. Римляне чрезвычайно гордились этим достижением – а возможным его сделала смерть ни в чём не повинной женщины.

Славная Римская республика просуществовала 450 лет – её закат тоже был ознаменован убийством. В мартовские иды 44 года до н. э. единоличный правитель Рима вступил в Театр Помпея, где сорок заговорщиков нанесли ему двадцать три колотые раны. В результате Юлий Цезарь, пожизненный диктатор и предшественник римских императоров, умер, истекая кровью, а перед его девятнадцатилетним внучатым племянником Октавианом открылась дорога к тому, чтобы стать прославленным божественным Августом.

Каждый переломный момент римской истории сопровождало убийство. Человек умирал насильственной смертью – чаще всего кровавой – и там, где он когда-то жил, возникало нечто новое. Рим был построен на крови Рема; республику породила гибель Лукреции; империя выросла из убийства Цезаря.

Убийства в Риме не были редкостью – но на протяжении большей части римской истории само по себе убийство преступлением не считалось. А к убийствам, происходившим на гладиаторской арене, и вовсе относились как к спорту. Символом римского государства была фасция – пучок прутьев, в который вставляли топор. Прутья символизировали право государства бить граждан, а топор – право их убивать. Фасции носили телохранители, известные как ликторы, которые сопровождали римских магистратов всюду, куда бы те ни направились, никому не давая забыть об их полномочиях. Немногие общества относились к преднамеренному и целенаправленному убийству мужчин и женщин с таким же наслаждением и благоговением. Прямо скажем, в этом отношении римляне были людьми весьма странными.

Но и наше современное общество относится к убийствам довольно странно. Мы их попросту обожаем. Мы питаем к ним особую потребительскую страсть. Сегодня в Великобритании каждая третья продаваемая книга – криминальный роман, в начале которого какую-нибудь красивую женщину неизбежно находят мёртвой. Последние пять лет самым продаваемым писателем в мире считается Джеймс Паттерсон. Сочиняя триллеры о жестоких убийствах (из них целых восемнадцать – о «Женском убойном клубе»), он каждый год зарабатывает такие суммы, что они не укладываются у меня в голове. А самый продаваемый англоязычный автор всех времён – Агата Кристи: всего было продано от двух до четырёх миллиардов копий её детективных романов!

Но речь не только о беллетристике. Настоящие преступления тоже пользуются огромным спросом. В 2014 г. подкаст Serial о реальном убийстве школьницы за три месяца скачали сорок миллионов раз; с тех пор популярность посвящённых убийствам подкастов и сопутствующих медиа продолжает расти.

Нам странными кажутся римляне – потому что они наслаждались убийствами не так, как мы. На нашей совести – горы трупов выдуманных девушек, а на счету римлян – горы трупов реальных мужчин. Римляне, как уже говорилось, превратили убийство в спорт. Они заставляли рабов и военнопленных сражаться друг с другом на арене до тех пор, пока один из них не умирал насильственной смертью на глазах ликующей толпы. И это происходило регулярно. Гладиаторские бои в Риме были вторым по популярности видом спорта (первым были гонки на колесницах), и это весьма своеобразно влияло на отношение римлян к убийствам в других жизненных обстоятельствах – а также к фундаментальным вопросам жизни, смерти и человеческого бытия.

А ещё у римлян существовало институционализированное рабство, проникавшее во все сферы жизни общества и с трудом укладывающееся в голове у наших современников, которые верят во всеобщее равенство. Рабов – мужчин, женщин и детей – можно было встретить в Риме повсюду. Во владениях аристократов жили сотни порабощённых римлянами людей. Даже семьям победнее зачастую прислуживал хотя бы один раб. Римское государство использовало труд рабов – и физический, и умственный, назначая некоторых из них на руководящие должности – чтобы управлять огромной империей и возводить на каждом шагу помпезные мраморные сооружения, украшенные милыми росписями. Все римляне постоянно контактировали с рабами, и никого из них существование рабства не смущало. Не было такого, чтобы римлянин взглянул на своих рабов или вольноотпущенников (которые оставались частью семейства бывшего хозяина) и подумал: «Постойте-ка, да ведь они такие же люди!» Скорее римляне относились к этим мужчинам, женщинам и детям, с которыми нередко жили под одной крышей, как к стульям, как к вещам, с которыми можно делать что вздумается и от которых можно избавиться – чаще всего без каких-либо неприятных последствий. И всем казалось, что это естественно и правильно. И это тоже влияло на их представления о добре и зле, о жизни и смерти.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Что такое убийство?

Новое сообщение ZHAN » 28 май 2022, 13:35

Подозреваю, что каждый думает, будто знает ответ на этот вопрос. Подозреваю, что большинство заблуждается – по крайней мере, с юридической точки зрения.

Оказывается, лишение человека жизни (homicide) не всегда признаётся убийством (murder). Лишить человека жизни можно на вполне законных основаниях: речь, к примеру, о смертной казни, которая до сих пор существует в сотне стран. Прямо сейчас в ста странах мира один человек может ввести другому смертельную вакцину, или застрелить его, или повесить – при полной поддержке государства. Солдаты, убивающие друг друга на поле боя, тоже действуют в рамках закона. Солдат может изо всех сил стараться убить как можно больше человек – и в итоге заработать только медали да тяжёлый посттравматический синдром.

Но в большинстве случаев лишение человека жизни незаконно – и эти случаи весьма разнообразны.

В Великобритании и в США случаи неумышленного лишения человека жизни делят на две большие группы. В первую (involuntary manslaughter, в Шотландии – culpable homicide) входят ситуации, в которых преступник не хотел причинять жертве вред, но смерть явно наступила по его вине: к примеру, когда родители забывают маленьких детей в автомобилях в жару или когда медицинский работник даёт пациенту не то лекарство. Ко второй группе (voluntary manslaughter) относятся ситуации, в которых виновник хотел навредить, но не убивать: например, человека хотели побить, а он упал и ударился головой, или человек спровоцировал нападавшего, и тот потерял над собой контроль. Порой более мягкое наказание назначают людям, находившимся в состоянии сильного наркотического опьянения или нервного срыва.

Но в английском праве с его дотошностью тяжким убийством (murder) не считаются даже вышеописанные случаи. В Англии или Уэльсе лишение человека жизни признаётся тяжким убийством, только если
«лицо (1) в здравом уме (2) незаконно причиняет смерть (3) любому разумному созданию (4), существующему (живому и дышащему при помощи собственных лёгких) и (5) находящемуся под охраной королевского мира (6), намереваясь причинить смерть или нанести тяжкие телесные повреждения».
Чтобы английский суд признал лишение человека жизни тяжким убийством, должны быть соблюдены все шесть условий.

В Шотландии достаточно только умысла или «порочной неосторожности».

В федеральном законодательстве США убийством считается
«незаконное причинение человеку смерти с заранее обдуманным преступным намерением».
Вряд ли вы знали, что в законах об убийствах встречаются такие изящные формулировки.

Американцы предпочитают усложнять всё ещё сильнее, разделяя убийства на две степени, и ещё сильнее, разрешая штатам самим решать, что относится к первой степени, а что – ко второй. В большинстве случаев убийством первой степени считается умышленное убийство, которое было заранее обдумано или спланировано, а убийством второй степени – умышленное, но не планировавшееся заранее. То есть, если я выйду из дома, куплю пистолет, пойду к кому-нибудь домой и застрелю его, это будет убийство первой степени. Если я – Тед Банди [американский серийный убийца] и делаю вид, что поранил руку, чтобы женщина согласилась помочь мне поднять каноэ, а я смог забить её до смерти молотком, это тоже убийство первой степени: ведь я всё спланировал. Но если во время ссоры я внезапно выхватываю пистолет и стреляю в оппонента, то это убийство второй степени.

В некоторых штатах непредумышленные убийства относят к третьей степени. А в штате Нью-Йорк убийствами первой степени считаются только убийство полицейского, убийство двух и более лиц, убийство с применением пыток и убийство, совершённое наёмным убийцей.

Так что если в Гленвилле, штат Нью-Йорк я куплю пистолет, поеду к кому-нибудь домой и убью его, это будет убийство второй степени – если, конечно, мне не платили, и если убитый не был копом. А вот сделай я то же самое в Потсвилле, штат Пенсильвания, это было бы убийство первой степени. Более того, в Пенсильвании мне грозила бы смертная казнь, которая в штате Нью-Йорк назначается лишь за тяжкие (первой степени) убийства. Таким образом, в результате убийства, совершенного в Пенсильвании, мог бы быть лишён жизни ещё один человек – но на этот раз в специальном помещении и с одобрения государства.

К чему я веду: убийство – это социальный конструкт. Предельно ясно лишь то, что один человек лишает жизни другого. Убийством считаются только некоторые способы лишения человека жизни, а какие конкретно – зависит от места и времени. Что в одном государстве признаётся убийством, то в другом может быть признано причинением смерти по неосторожности; что одним представляется законным, то другим кажется преступным. Убийство – это не само событие, а его интерпретация конкретными людьми. Это слово несёт эмоциональную окраску, которую не скрыть за обилием юридической терминологии. Это не бинарная категория. Это не простое и не однозначное определение. Убийства – сложная штука.

Одно время, над столом у меня висела цитата социолога Дугласа Блэка:
«Хорошее и плохое не абсолютно и не относительно; оно геометрично».
Именно поэтому я использовал крайне широкое определение убийства, включающее, по сути, любое лишение человека жизни. Представления о хорошем и плохом крайне неустойчивы, они порождаются социальным пространством, в котором сдвигаются, смещаются, сходятся гендер, статус, раса, место, средства, время, богатство и бесконечное множество других переменных. По этой причине я интерпретировал понятие «убийство» очень широко.

И я прошу вас иметь это в виду, когда мы окажемся в мире римских убийств.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство на заседании сената

Новое сообщение ZHAN » 29 май 2022, 15:14

Как музыкальная группа, начинающая концерт со своего главного хита, мы начнём с истории, ради которой вы, наверное, и взялись за эту тему. Мы начнём с громады, возвышающейся над мелочами, с одного из самых громких убийств всех времён, со смерти человека, о котором рассуждают вот уже две тысячи лет, так что его имя отпечаталось в нашем сознании: Гай Юлий Цезарь.

Проблема с убийством Цезаря в том, что всем кажется, будто они всё уже знают. Может быть, они видели любительскую постановку трагедии Шекспира, или её телеверсию, или старый фильм, или посмотрели все сезоны «Рима», а может, прочли роман Роберта Харриса или Конна Иггульдена. Художественных произведений, в которых Цезарь истекает кровью на полу здания сената, более чем достаточно. Что такое мартовские иды, на Западе знают даже те, кто понятия не имеет, на какое число приходятся эти самые иды [15 марта]. У всех в головах есть образ сорока мужчин, закалывающих Цезаря, и при этом обязательно звучит шекспировское «И ты, Брут?».

Почему мы знаем так много об убийстве Юлия Цезаря? :unknown:

Во-первых, о нём много писали сами римляне, оставившие нам поразительно подробные описания мартовских ид и их последствий. Во-вторых, вышло так, что со смертью Цезаря умерла и республика, а этому римляне придавали очень большое значение. И, конечно, эта история сама по себе исключительно драматична. Высокомерный военачальник, провозгласивший себя пожизненным диктатором, не слушает предсказателей, не обращает внимания на сны и уговоры жены, и решительно идёт навстречу собственной гибели. Он умирает на заседании сената, лёжа на полу у подножия статуи своего главного соперника. Перед смертью он испытывает ужас и унижение, осознав, что один из убийц – его близкий друг и что помощи ждать неоткуда. Последнее, что он успевает сделать, – закрыть голову тогой, чтобы сохранить достоинство и доиграть свою роль до конца.

Юлий Цезарь – не столько человек, сколько миф. Его убийство воспринимается как захватывающая история, а не как кровавое преступление, совершенное сорока людьми в неудобной одежде, которые до того перепугались, что сумели нанести жертве лишь двадцать три колотые раны (промахнулся, если подумать, практически каждый второй). И всё же Юлий был вполне реальным человеком, который жил себе до тех пор, пока не почувствовал удар в спину, после которого ему стало холодно, мокро и очень больно. И его убийство не было чем-то из ряда вон выходящим. Оно пополнило список громких политических убийств, совершённых в последние десятилетия существования римской республики.

Этот список демонстрирует, сколь специфическим явлением было политическое убийство в римском мире той эпохи, и как этот феномен менялся. Придётся признать, что я вас немного подразнил. Я сыграл первые аккорды знакомой мелодии, а теперь речь пойдёт о человеке, испустившем дух почти за век до Цезаря. Знакомьтесь: Тиберий Гракх, герой ещё более жуткой истории об убийстве.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Тиберий Гракх

Новое сообщение ZHAN » 30 май 2022, 19:49

Тиберий Гракх был человеком поистине выдающимся, и запомнился он прежде всего своей смертью. Она, как и смерть Цезаря, приблизила гибель Римской республики: после убийства Гракха Рим на сто лет стал ареной открытых военных действий. Это даже не метафора: почти век сенаторы с пугающей регулярностью закалывали друг друга, зачастую прямо в центре города. Богатейшие и самые могущественные люди Рима становились жертвами настоящей эпидемии вооружённых нападений.
Изображение

В теории, конец ей положила смерть Цезаря, или, возможно, победа Октавиана над Антонием и Клеопатрой в сражении при мысе Акций. На самом деле сенаторы никогда не прекращали попыток расправиться друг с другом; просто эти попытки со временем стали ещё коварнее. До этого мы ещё дойдём, но сперва нужно выяснить, каким образом убийства стали неотъемлемой частью политической жизни Рима. Увы, придётся много говорить о политике, в частности, об аграрных реформах. Это, конечно, ужасно, но мы с этим справимся. Я в нас верю.

С тех самых пор, как римляне изгнали своего царя (заметьте, его они не убили) и создали прекрасную республику, основанную на принципе разделения властей, они постоянно воевали друг с другом.

[Легендарный римский царь Тарквиний Гордый был вынужден бежать сперва из Рима, а потом из Лация, но Италии не покидал и провёл остаток дней в городе Кумы, который в ту пору был греческой колонией.]

Началось всё с конфликта патрициев и плебеев, но очень быстро участники противостояния разделились на тех, кто владел землёй, и тех, у кого земли не было, и, в конечном счёте, на оптиматов и популяров. Популяры были политическими популистами и заигрывали с народными массами, надеясь получить голоса за подачки. Оптиматами, то есть буквально «лучшими людьми», называли себя знатные патриции и выскочки, верившие, что простолюдинов ни в коем случае нельзя допускать к управлению государством.

Вопрос собственности на землю в Италии волновал всех, потому что в древности именно земля была основным источником дохода. В ту пору все понимали, что земля – это деньги, так же, как сейчас все понимают, что недвижимость в Лондоне, Дублине или Нью-Йорке – это большие деньги. Бедняку хотелось заполучить в собственность участок, чтобы больше не снимать крохотную комнатушку, в которой нельзя было даже нормально помыться. А богатому нужен был простор для огромных виноградников и роскошной жизни вдали от черни.

В пятом веке до н. э. римляне приступили к завоеванию Италии. Бедняки воспринимали каждую победу как возможность предъявить права на часть земли – в конце концов, именно из них состояла римская армия, покорившая соседние народы. К несчастью для бедняков, власть находилась в руках патрициев, которые просто присваивали всю захваченную землю или поступали ещё коварнее: объявляли эту землю «общественной» и сдавали её участки в аренду сами себе по неприлично низким ставкам. Безземельные римляне оставались безземельными, их ряды пополняли и несчастные италийцы, лишившиеся земли по вине этих жестоких римских мерзавцев. Новые владельцы пользовались захваченной землёй, передавали её по наследству своим детям или продавали состоятельным покупателям.

Спустя века «общественная» земля превратилась в наследственные владения патрициев. Они получали её от дедов, оставляли сыновьям и давали в приданое дочерям, для них она была наградой за тяжкие труды, которой они категорически отказывались делиться.

Мы могли бы уже перейти к Тиберию Гракху, но суть в том, что вопрос собственности на эту землю поднимался в Риме раз за разом, напряжение нарастало, и возник настоящий раскол между римским народом, осуществлявшим власть путём голосования на собраниях, и римским сенатом, уполномоченным издавать постановления. Звучит скучновато, но к 133 году до н. э. напряжение, вызванное спорами о земле, переросло в серьёзные проблемы, ощущавшиеся и в Риме, и в его постоянно расширяющихся владениях. Столице грозил голод: в ней и в её окрестностях аристократы понастроили столько огромных вилл и разбили столько красивых садов, что из-за нехватки земли резко сократилось производство продовольствия. Зависимость Рима от импорта неумолимо росла, и ничего хорошего в этом не было. Под угрозой оказались и римские завоевания, не говоря уже о перспективах дальнейшей экспансии.

К 33 году до н. э. Рим покорил Италию, стёр с лица земли Карфаген и основал колонии в Северной Африке. Совсем недавно к республике были присоединены Македония и остальная Греция. Рим вёл экспансионистские войны вот уже целых два века и останавливаться не собирался, а значит, римской армии постоянно требовались новые солдаты, а римскому флоту – новые корабли. Солдат нужно было много, но возникла проблема: по закону служба в армии являлась привилегией обеспеченных римских граждан, а землевладельцев, подлежащих призыву, оставалось всё меньше.

Ещё одна проблема с точки зрения правящего класса и римских граждан заключалась том, что после притока рабов из покорённых земель богатые римляне предпочитали использовать для обработки своей земли рабский труд, вместо того чтобы сдавать её в аренду или нанимать свободных работников. Среди римских граждан возникли опасения – почти наверняка беспочвенные, – что рано или поздно порабощённых иноземцев станет больше, чем римлян, и под угрозой окажется римское господство как таковое.

Таким образом, римские власти столкнулись с тремя серьёзными проблемами. И лучшим способом решить их – по крайней мере, с точки зрения Тиберия Гракха – была земельная реформа. Раздав римскую землю римским гражданам, готовым её обрабатывать, можно было в одночасье покончить со всеми угрозами. Дополнительная выгода – для Тиберия Гракха – состояла в том, что Тиберий Гракх навеки стал бы для римского народа героем.

Конечно, он не был первым, кому пришла в голову мысль о переделе земель. Впервые об этом заговорил консул Спурий Кассий Вецеллин в далёком 486 году до н. э. Римский народ его предложение обрадовало, а сенат испугало. Его коллега по консульству и все остальные сенаторы повели себя так, будто он угрожал им физической расправой. Они обвинили Кассия в том, что он обзавёлся слишком широкой поддержкой и планировал положить конец их свободам. В конце концов его собственный отец в ходе домашнего разбирательства признал его виновным в каком-то преступлении, после чего Кассий был подвергнут бичеванию на улицах Рима и публично казнён.

[По крайней мере, так звучит одна из версий. По замечанию Ливия, в других источниках говорилось, что Кассий был осуждён народным судом.]

Неудивительно, что после этого вопрос о земельной реформе довольно долго не поднимался.

Тиберий Семпроний Гракх был сыном – ну разумеется! – Тиберия Семпрония Гракха и его жены Корнелии, дочери великого военачальника Сципиона Африканского. Тиберий Гракх-старший не мог похвастаться патрицианским происхождением, но сделал головокружительную карьеру. Он дважды избирался консулом, успешно вёл войны, а во время пребывания в должности народного трибуна использовал право вето, чтобы прекратить процесс против Сципиона, которого обвинили в получении взятки от Антиоха III, правителя империи Селевкидов. Сципион так обрадовался, что сразу же пообещал выдать за Тиберия свою дочь, не посоветовавшись ни с ней самой, ни с её матерью.

Считается, что Корнелия родила Тиберию-старшему двенадцать детей, из которых до взрослого возраста дожили только трое, из них одна девочка, так что и она не считается. Остаются Тиберий-младший и его младший брат Гай.

Вообще говоря, Тиберий Гракх-младший был довольно-таки заурядным римлянином. Пожалуй, его даже можно назвать самым заурядным представителем своего семейства. Его маме ставили памятники как образцовой римской матери. О его отце рассказывали такую историю: однажды он обнаружил в своём доме двух змей, самца и самку (надо полагать, он был специалистом по змеям, потому что, если верить «Гуглу», определить их пол довольно сложно, у них там какие-то «клоакальные отверстия»). Он сделал то, что сделал бы любой добропорядочный римлянин, столкнувшийся с чем-то непонятным: отправился к прорицателю. Тот сказал ему, что он должен убить одну змею и отпустить на волю другую (почему – неясно; прорицатели не удосуживались давать подробные объяснения). Если бы он отпустил самца, а самку убил, его жена умерла бы, но если бы он отпустил самку, а убил самца, умер бы он сам.

[В том, что касается деталей пророчества, источники расходятся. Если верить Плутарху, судьба жены была связана с самкой, а судьба самого Тиберия – с самцом, если верить Валерию Максиму – наоборот. Остаётся только гадать.]

Тиберий так любил Корнелию, что решил убить змею, от которой зависела его собственная судьба, и вскоре умер по неизвестной причине. В общем, хорошая история.

Брат Тиберия-младшего, Гай, вырос абсолютно безбашенным, говорят, что он первым из римских ораторов во время речи сорвал с плеча тогу, что одновременно бессмысленно и немного сексуально. А ещё у него был личный музыкант, который ходил за ним повсюду и играл спокойные мелодии, когда Гай злился, и бодрящие, когда он засыпал. Вот это я понимаю, незаурядная личность! Даже их с Тиберием сестра Семпрония, о которой, поскольку она была женщиной, в источниках практически ничего не говорится, нарвалась на обвинения в убийстве собственного мужа, Сципиона Эмилиана (который одновременно приходился ей двоюродным братом). О Тиберии же не ходило никаких занимательных анекдотов. Он напоминал пустое место, пока не был избран народным трибуном в 133 году до н. э.

В Риме трибуны были наделены огромной властью. Они представляли всех римских граждан, не принадлежавших к числу патрициев, и Тиберий отнёсся к этой функции крайне серьёзно. Придя к выводу, что лучшее решение насущных проблем – передел земли, он предложил создать специальную комиссию, уполномоченную конфисковывать у богатых незаконно занятые ими земли и перераспределять их между гражданами, чтобы на каждого римского гражданина (мужского пола) приходилось не менее, а, в идеале, и не более 500 югеров (порядка 125 га). В результате установилось бы подобие равенства.

Ситуацию усугубило то, что Гракх пренебрёг протоколом, которому обычно следовали трибуны, и не стал представлять свой проект на рассмотрение сената, а сразу созвал народное собрание (патриции в этих собраниях не участвовали). Выступая перед тысячами городских и сельских бедняков, собравшихся на Марсовом поле, он фактически призвал всех обездоленных Рима проголосовать, хотят ли они даром получить немного земли. Неудивительно, что как городские, так и сельские трибы горячо поддержали замечательное предложение Тиберия.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Тиберий Гракх (2)

Новое сообщение ZHAN » 01 июн 2022, 23:24

Сначала сенаторы просто пожали плечами. Попытки передела земли предпринимались и в прошлом, но всякий раз богатые либо игнорировали подобные законы, либо попросту выкупали обратно «перераспределённую» землю.

К несчастью для них, Тиберий Гракх извлёк уроки из истории и предусмотрел в своём законе создание комиссии, которая должна была активно заняться конфискацией, а также ввёл запрет на перепродажу земли. Разрешалось только перераспределение.

Когда богачи это осознали, они пришли в ярость. С тем же успехом Гракх мог предложить им «перераспределить» их жён или дочерей! На званых обедах они только и делали, что жаловались друг другу и давали выход своему гневу. Спустя века, когда исход этого противостояния был уже ясен, греческий историк Аппиан сравнивал сетования богачей с жалобами бедняков, словно стороны находились в одинаковом положении. Читать это довольно забавно: если верить Аппиану, богачей страшно расстраивало, что у них собираются украсть земли, в которые они вложили столько рабского труда. Им не хотелось лишаться его плодов. Некоторые подчёркивали, что честно приобрели свою землю у соседей. Правда, эти соседи когда-то украли её у римского государства и народа, но разве справедливо было наказывать нынешних владельцев? Другие унаследовали украденную у народа землю от родителей, или получили её в приданое, ещё больше было тех, кто взял займы под залог незаконно присвоенной земли. И что им теперь оставалось делать? Под угрозой оказались их престиж, их наследие, вот они и заливали слезами чаши с вином [ Аппиан. «Гражданские войны»].

Была назначена дата голосования в народном собрании. Привлечённый этой новостью народ начал стекаться в город. Испугавшись, что они и в самом деле могут проиграть, богачи выдвинули против Тиберия излюбленное обвинение в стремлении к царской власти. К несчастью для них, на тирана Тиберий не походил – для этого он казался чересчур благородным. Он был блестящим оратором: слушая его, люди верили, что для них может наступить лучшее будущее. Плутарх цитирует одну из его речей – читая её, так и хочется вскочить и запеть «Интернационал»:
«Дикие звери, населяющие Италию, имеют норы, у каждого есть своё место и своё пристанище, а у тех, кто сражается и умирает за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света, бездомными скитальцами бродят они по стране вместе с жёнами и детьми, а полководцы лгут, когда перед битвой призывают воинов защищать от врага родные могилы и святыни, ибо ни у кого из такого множества римлян не осталось отчего алтаря, никто не покажет, где могильный холм его предков, нет! – и воюют и умирают они за чужую роскошь и богатство, эти «владыки вселенной», как их называют, которые ни единого комка земли не могут назвать своим!»
Наконец наступил день голосования. Рим кишел селянами, добравшимися до города, чтобы отдать свой голос, и гудел от гнева сотен испуганных землевладельцев. Каждый избиратель входил в одну из тридцати пяти триб, собравшихся на Марсовом поле. Трибуны и магистраты приступили к делу. Согласно Аппиану, Тиберий первым выступил с длинной речью, попытавшись угодить всем. Он подчёркивал, что новый закон пойдёт на пользу Риму – во славу римского народа! – потому что каждый сможет служить в армии, а по окончании службы обрабатывать собственный земельный надел до конца своих дней. Это ли не жизнь!? Он призвал богатых отнестись к этим наделам как к своим подаркам Риму и всем римским детям, которые родятся на прекрасной римской земле.

Признаем честно, он заигрался в центризм и никого ни в чём не убедил. Доказательством послужила реакция его коллеги по трибунату, Марка Октавия. Окончив речь, Тиберий приказал секретарю огласить текст законопроекта для голосования. Октавий немедленно вынудил секретаря замолчать. Он наложил на голосование вето. Между Тиберием и Октавием началась перепалка, вследствие чего собрание было приостановлено. Избиратели отправились по домам дожидаться завтрашнего дня. О том, как на произошедшее отреагировала толпа, в источниках ничего не сказано: к тому времени, как за дело взялись историки, до народа никому уже не было дела. Но я лично сомневаюсь, что ему это понравилось.

Назавтра собрание возобновилось. Тысячи людей вновь столпились на Марсовом поле в ожидании трибунов. На этот раз Тиберий позаботился о личной охране. К счастью, он решил обойтись без речей. Секретарь начал зачитывать законопроект. Октавий криком приказал ему замолчать. Толпа зашумела. Трибуны пытались перекричать друг друга, и собрание быстро превратилось в беспорядочное сборище. Прежде чем ситуация окончательно вышла из-под контроля, Тиберий пригрозил, что созовёт собрание вновь и предложит народу прекратить полномочия Октавия, решив, «должен ли трибун, действующий не в интересах народа, продолжать оставаться в своей должности».

Своё обещание Тиберий выполнил. И народ его поддержал. Октавий был смещён и незаметно скрылся. Закон о земельной реформе был принят. Вскоре комиссия должна была приступить к конфискации земли. Каждый должен был получить свою долю. Радости народов не было предела.

Сенаторов это не обрадовало, но в конечном счёте именно в их руках оказался контроль за деятельностью комиссии, и они занялись откровенным саботажем (впрочем, подробности слишком скучные, чтобы их пересказывать). Формально Тиберий победил, но в результате такой победы ни для безземельных бедняков, ни для сенаторов почти ничего не изменилось. Казалось, что, несмотря на кипевшие страсти, реформы Тиберия ждёт та же участь, которая постигла все предыдущие попытки передела земли. Их ведь тоже погубила неповоротливость комиссий.

Однако внезапно Аттал Филометор, царь Пергама, умер, завещав своё царство римскому народу. Пергам был большим городом на территории нынешней Турции. Римляне вот-вот должны были приступить к завоеванию этих земель. Став свидетелем страшных войн в Греции, Аттал понимал, что Рим готов снести всё на своём пути. Царь Пергама надеялся спасти свой город и свой народ, передав римлянам контроль над царством без кровопролития. По сути, его план сработал. В самом Пергаме кровь не пролилась. Но смерть Аттала стала началом конца для Тиберия, уцепившегося за эту возможность. Рим получил много земли, которую можно было распределить между римскими гражданами, никого не обидев, и много денег, которые можно было раздать, чтобы эти граждане могли вести хозяйство. «Огромное спасибо, – как бы сказал Тиберий Атталу, – дальше я сам справлюсь, разумеется, без помощи сената».

К тому моменту Тиберий уже год исполнял обязанности трибуна, и ему снова нужно было участвовать в выборах. Богатые стремились любой ценой лишить Гракха этой должности, чтобы прикрыть его комиссию, а лучше – изгнать его самого. Тиберий стремился любой ценой сохранить за собой должность, беспокоясь о собственной безопасности и о будущем своего дела. Обе стороны действовали отчаянно.

Тиберий зазывал в город избирателей из сельской местности и обходил римских плебеев, упрашивая их проголосовать за него (Аппиан сообщает об этом как о чём-то постыдном). Противники Тиберия выступали под лозунгом «кто угодно, лишь бы не Гракх» – стратегия простая, но эффективная.

В день голосования в Риме царила напряжённая атмосфера. В Римской республике голосования проходили на Марсовом поле, куда все неравнодушные избиратели должны были явиться лично, чтобы, выстроившись по трибам, провести там весь день. Голосовали устно, один за другим. Процесс был крайне долгим и скучным, если, конечно, не случалось эксцессов. Именно в тот день такой и произошел.

Сперва казалось, что побеждает Тиберий, но его противники прервали голосование. Поданные голоса были отменены, всё началось заново с самого начала. Теперь казалось, что Тиберий проигрывает, и тогда вмешались уже его сторонники. Голосование было отложено. Тиберий отправился домой, и под его окнами всю ночь собирались люди: одни сетовали, другие выкрикивали слова поддержки.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Тиберий Гракх (3)

Новое сообщение ZHAN » 02 июн 2022, 18:46

Следующий день начался с недобрых знаков. Сперва священные птицы отказались от завтрака – это явно предвещало плохие новости. Затем, выходя из дома, Тиберий споткнулся о порог и так сильно ушиб ногу, что сломал ноготь большого пальца и замазал сандалию кровью. Может быть, виноваты были люди, всю ночь не дававшие ему спать, но дверям и дверным проёмам римляне всегда придавали символическое значение: казалось, что боги велят Тиберию остаться дома. Он их не послушал и отправился дальше – но не успел пройти и нескольких шагов, как к его ногам упал камень, сброшенный с крыши дерущимися воронами. Впрочем, и это знамение Тиберия не остановило.

После всего, что произошло вчера, голосование перенесли на Капитолий в надежде, что там народ постарается вести себя поприличнее. Это не помогло. К моменту прибытия Тиберия трибы разделились на две яростные толпы. Обе они были недовольны отменой результатов вчерашнего голосования: одна – первого, другая – второго. Когда некоторые трибуны попытались в очередной раз прервать процесс, вспыхнул бунт. Сторонники Тиберия вырвали фасции из рук ликторов и изгнали его противников с Капитолия. Центр Рима погрузился в хаос, а Тиберий и его товарищи оказались в западне: капитолийский холм окружила жаждущая мести толпа…

Если вы дочитали до этого места, поздравляю: краткое изложение политической ситуации в Римской республике подошло к концу. Понимаю, вышло ужасно, зато сейчас начнётся самое интересное. И наконец-то источники поразительно единодушны по поводу того, что именно произошло.

В храме Верности на заседании сената разгорелся спор, который навсегда изменил сущность римской политики. Сенаторы спорили, стоит ли убивать Тиберия Гракха. Многие из представителей самого почтенного института римского государства пытались убедить консула Публия Муция Сцеволу использовать империй (высшую исполнительную власть), чтобы казнить Тиберия – без суда, за то, что он собирался отнять у богачей украденную ими землю. Муций Сцевола ответил отказом. Без суда лишать жизни римского гражданина, тем более – трибуна, было совершенно непозволительно, сколько бы бед он ни натворил.

Сенаторы продолжали спорить, а Тиберий тем временем пытался придумать какой-то план. Долго так продолжаться не могло, одна из сторон неминуемо должна была перейти в наступление или же отступить. Аппиан был по происхождению греком, римские нравы республиканских времён его несколько озадачивали, и он удивлялся, почему римляне не воспользовались ситуацией, чтобы объявить чрезвычайное положение и назначить диктатора. Наверное, они до того разошлись, что просто забыли о возможности на законных основаниях заменить демократию диктатурой. Учитывая, что произошло на самом деле, это не такой уж плохой совет, но задним умом все крепки.

Неожиданно перейти в наступление решил не кто-нибудь, а великий понтифик, глава коллегии жрецов, в ведении которой находилась государственная религия. Стоит признать, что в Риме жрецы ведали отнюдь не только духовными делами, и всё-таки, когда Сципион Назика потерял терпение, это было немного похоже на то, как если бы в Британии проявил агрессию архиепископ Кентерберийский. Назика вскочил и воскликнул:
«Если консул – изменник и не собирается защищать государство и законы, предоставьте это мне!»
(я, конечно, пересказываю своими словами, но римские историки в своё время делали то же самое – свидетелями событий они не были). После этого он обернул тогу вокруг руки и закричал:
«Кто хочет спасти отечество, пусть следует за мною!»
Сенаторы одобрительно заревели, и, поскольку приносить мечи на заседание сената было запрещено, спешно вооружились досками, разломав деревянные скамьи. Ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Один из сенаторов ринулся к Капитолию, чтобы предупредить Тиберия, что его противники вооружены и очень опасны. Народ окружил Тиберия, чтобы защитить его и вывести из зоны конфликта. Но от храма Верности до вершины Капитолийского холма было рукой подать, и сенаторы уже приближались, а путей к отступлению было мало. Сторонники Тиберия пытались сдержать наступление защитников богачей, а те размахивали самодельными дубинами. Когда сами сенаторы принялись наносить удары, беспорядки переросли в нечто большее. Ломая противникам кости деревянными досками, они нанесли непоправимые увечья не только отдельным римским гражданам, но и самой республике. Запустив свой стул в головы защитников Тиберия, Назика поколебал фасад демократии и республиканизма, внушавший плебеям веру в то, что они способны влиять на государственные дела.

Убитые и тяжелораненые римляне падали на землю. Некоторых просто затоптали. Воздух вокруг древних храмов наполнился криками. Тиберий бежал в сторону восточной части Капитолийского холма, когда кто-то схватил его за тогу. Длинный и тяжёлый кусок шерстяной материи – не самая удобная одежда для того, кто спасается бегством. Тиберий сбросил тогу с плеч, но споткнулся, и здесь его настигли убийцы. Если верить Плутарху, первый удар нанёс его коллега-трибун, Публий Сатурей, а второй – Луций Руф. Аппиан сообщает, что Тиберий погиб у статуй царей; Валерий Максим просто пишет, что он получил по заслугам. Его ударили доской по голове – и он умер.

Богатейшие люди Запада насмерть забили трибуна, которому не исполнилось ещё и тридцати лет, а вместе с ним – несколько сотен его сторонников. Впервые в истории Рима политический спор был разрешён с помощью убийства – и дороги назад уже не было.

Если вы думаете, что на следующий день римляне мучились своего рода политическим похмельем, вспоминая о недавних событиях со смесью отвращения и стыда, вы ошибаетесь: сенат пошёл ещё дальше. Над телами Тиберия и его сторонников надругались, бросив их в реку. Нескольких его друзей изгнали из Рима, ещё нескольких казнили. Плутарх утверждает, что одного из них, Гая Биллия, наказали так, как если бы он убил родного отца: его посадили в мешок, полный ядовитых змей.

Плохие парни одержали победу и не собирались идти на попятную. В том, что именно сенаторы были плохими парнями, можно не сомневаться. Как бы ни изощрялись римские историки последующих веков, доказывая, что Тиберий обезумел и предал республику, ясно, что они на самом деле имели в виду: он предал свой класс. За это сенаторы возненавидели его настолько, что решились на убийство. Чтобы остановить Тиберия, они разломали свои скамьи и забили его до смерти, а затем выбросили труп в реку. Это был возмутительный эпизод римской истории – но никто не возмущался, потому что все вдруг осознали, какие последствия ждут того, кто решит возмутиться.

Все поняли, что никакого реального баланса сил между сенатом и римским народом не существует. Демократия – просто фарс. Вся власть принадлежит сенаторам, и они готовы убить любого, кто встанет у них на пути. И если они это сделают, никаких последствий для них не наступит.

С этого момента в римской политике насилие всегда оставалось обычной практикой. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы устранение оппонентов превратилось в популярную стратегию решения политических проблем, но движение в этом направлении началось, когда статую Ромула забрызгала кровь Тиберия. Отныне не было ничего необычного в убийстве «врага республики», даже если подобное обвинение не имело юридической силы.

Впрочем, поначалу никто не верил, что произошло нечто настолько важное: современники никогда не осознают, что стали свидетелями поворотного момента в истории. Людям казалось, что убийство Гракха – эпизод неприятный, но единичный. А затем история повторилась.

Брат Тиберия Гай был на девять лет его младше – и гораздо бодрее. Едва начав политическую карьеру, Гай тут же стал объектом пристального внимания народа и сената. Народ при помощи недвусмысленных призывов, окликов на улицах, надписей на стенах требовал от него продолжить дело покойного брата. Сенаторы не спускали с него глаз, как полиция в аэропорту не спускает глаз с оставленной кем-то сумки. Они были готовы устроить контролируемый взрыв при первых признаках роста его популярности. Чтобы досадить ему и лишить его сил, они завалили его судебными исками – постоянные тяжбы были для римлян образом жизни.

Наконец, Гай поддался и в 123 году до н. э. выставил свою кандидатуру на выборах трибунов. Разумеется, его ждал успех – к ярости сенаторов, которые, все как один, были настроены по отношению к нему враждебно.

В отличие от брата, стремившегося к компромиссу и примирению, Гай был сторонником конфронтационного, деструктивного подхода. Он немедленно внёс законопроекты, которые не могли не разозлить всех его противников. Он хотел вернуться к вопросу перераспределения земли. Он хотел изменить законы о выборах магистратов. Он хотел предоставить всем жителям Италии, так называемым латинянам, римское гражданство. Он хотел, чтобы больше средств выделялось на строительство общественных сооружений и на помощь бедным. Если верить Плутарху, он хотел построить длинные, прямые и красивые дороги с мильными столбами и специальными камнями, с помощью которых можно было бы легко забраться на лошадь или слезть с неё.

Он хотел многого, и народу это нравилось, а сенаторы не собирались идти ни на какие уступки. Чтобы ему помешать, они предпринимали всевозможные политические манёвры, но всё это бесконечно скучно. Подобные склоки продолжались целых два года, прежде чем в 121 году до н. э. произошла новая вспышка насилия.

На этот раз виноват во всём был сам Гай, вновь продемонстрировавший свой задиристый характер. Когда его сторонники закололи грубоватого ликтора палочками для письма (!), Гракха больше всего волновало, что это негативно скажется на его репутации. Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что насилие стало неотъемлемым элементом римской политики. Гай принял решение возглавить вооружённый мятеж против сената. К тому моменту он уже не был трибуном и ничем не мог оправдать свои действия.

Попытка мятежников захватить Авентинский холм кончилась плохо. Консул Фульвий, поддерживавший Гая, был обнаружен в какой-то заброшенной бане и жестоко убит. Гай был вынужден бежать из города; его раб Филократ, повинуясь его приказу, пронзил его мечом.

Обнаружив тело Гая, сторонники сената отрубили ему голову, а некий Септумулей насадил её на копьё и понёс в Рим. В награду он получил столько золота, сколько весила голова.

Справедливости ради, Гай сам напросился, попытавшись разобраться с сенаторами с помощью вооружённого сброда, но его гибель оказалась ещё одним ударом по республике. Этот кровавый кошмар навсегда похоронил надежды на демократические реформы в римском государстве. Гая трудно назвать хорошим парнем (как бы он ни кокетничал, обнажая плечо), но его смерть, и смерть консула, и гротескная демонстрация отрубленной головы (весила она, кстати, 17,6 римских фунта, то есть примерно 5,8 кг) свидетельствовали о том, что плохие парни побеждали и упивались своей победой. И о том, что устранение политических оппонентов быстро стало чем-то обыденным.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Публий Клодий Пульхр

Новое сообщение ZHAN » 03 июн 2022, 22:08

О том, насколько рутинными стали политические убийства в последние годы существования республики, ярче всего свидетельствует бесславная гибель Публия Клодия Пульхра от рук его соперника Тита Анния Милона.
Изображение

Публий Клодий Пульхр – это была поистине колоссальная фигура. Дистанция в две тысячи лет позволяет мне относиться к нему с восхищением и благоговением. Он был одновременно высокомерным театральным злодеем, народным героем и героем бесчисленных анекдотов. Куда бы он ни направился, с ним всюду происходили поразительные истории. И все его предки (которых тоже звали Публиями Клавдиями Пульхрами) были ему под стать.

Его прапрапрадед, первый Публий Клавдий, прозванный Пульхром (то есть «Красивым»), угодил в историю, которая однозначно входит в первую пятерку моих любимых анекдотов из жизни римлян. Дело было в 249 году до н. э., во время Первой Пунической войны, которую римляне вели против Карфагена. Наш герой, красавец Публий, в тот год был консулом и возглавил новорождённый римский флот, созданный специально для борьбы с карфагенянами. На рассвете Публий начал готовиться к битве.

Для римлян эта подготовка включала гадание с участием священных цыплят. К этому ритуалу римляне относились очень, очень серьёзно: благодаря этим птицам можно было узнать волю богов. Решение принималось в зависимости от того, когда и как цыплята ели. В общем, Публий поинтересовался у цыплят: «Идти ли нам в бой? Одержим ли мы победу?» И стал ждать, пока цыплята съедят свой корм и дадут ему зелёный свет. К несчастью для него, оказавшись на корабле, цыплята начисто лишились аппетита. Ну, или боги посылали Публию сигнал. Так или иначе, цыплята к еде не притронулись – сколько бы консул ни ждал и как бы сильно ни хотелось ему атаковать флот карфагенян.

В конце концов, поддавшись безбожному гневу, Публий бросил цыплят в воду, крича: «Раз не хотят есть, пусть пьют!» После чего вступил в бой и потерпел сокрушительное поражение, потеряв 93 из 123 кораблей. В Рим он вернулся с позором, и его судили за враждебные действия в отношении государства.

В общем, вы усвоили урок: не шутите со священными цыплятами. :D

Из такого вот рода происходил наш Клодий. Род был древний и славный, потомкам было на кого равняться. Из шестерых детей своего отца Клодий был самым младшим, поэтому он постоянно пытался привлечь к себе внимание. Из-за этого стремления он регулярно попадал в неприятности и ужасно раздражал Цицерона. Действовать на нервы Цицерону он очень любил, и в этом я его прекрасно понимаю: Цицерон отличался раздутым и крайне чувствительным эго, устоять было невозможно. Кроме того, Цицерон заботился о римском государстве, как о святыне, а Клодий не заботился ни о чем и ни о ком.

[За исключением разве что своей сестры Клодии, от которой в 66 году до н. э. муж потребовал развода – по слухам, после того, как поймал её в постели с её братом.]

Впрочем, в своё время Клодий относился к Цицерону заметно лучше – они были заодно, когда им обоим хотелось без суда лишить жизни Луция Сергия Катилину.

Катилина был очередным возмутителем спокойствия в эти беспокойные времена. К 60-м годам до н. э. республика погрузилась в глубокий кризис. Помпей, Цезарь и Красс готовились развязать настоящую гражданскую войну, в государстве царили взяточничество, насилие и неопределённость. В такой обстановке Катилина, мелкий пройдоха, хотел сделать себе имя, свергнув власть консулов и убив множество людей под предлогом заботы об обездоленных Рима. К несчастью для него, одним из консулов в это время был Цицерон, а Цицерон – это вам не Муций Сцевола.

Узнав о заговоре Катилины, Цицерон тут же велел казнить его без суда. [Казнены были отдельные сообщники Катилины, а сам он возглавил армию повстанцев и погиб в битве при Пистории.]. Большинству римлян было как минимум не по себе от того, что консул запросто приговорил патрициев к смерти, построив обвинение на домыслах и лишив обвиняемых права на судебную защиту – но Клодий в тот момент горячо поддерживал Цицерона. По-моему, ему просто нравился хаос.

Отношения между ними испортились в результате очень типичного для Клодия скандала. В декабре 62 года до н. э. – не прошло и года с тех пор, как был убит Катилина. – Клодий проявил нездоровый интерес к религиозным таинствам, участие в которых могли принимать только женщины. Эти таинства, посвящённые италийской Благой богине (Bona Dea), устраивались по ночам в доме великого понтифика. Его жена возглавляла церемонию, а помогали ей девственные весталки. Мужчинам участвовать в этом празднике было строжайше запрещено, и Клодию, разумеется, захотелось данный запрет нарушить. На момент событий ему уже исполнилось тридцать, но он по-прежнему оставался идиотом, а потому решил, что вполне сможет сойти за молодую женщину. По всей видимости, он накрасился и надел женскую одежду, а затем проник в дом великого понтифика через окно.

Великим понтификом в это время был Юлий Цезарь, дом у него был большой, и Клодий попросту заблудился. Если верить Плутарху, его обнаружила служанка, которую совершенно не убедил его маскарад, поэтому она принялась кричать. Клодию пришла в голову ещё одна блестящая идея – спрятаться в соседней комнате – но его тут же поймали и вскоре судили за святотатство.

На суде Клодий продемонстрировал исключительное хладнокровие: он упёрся и твердил, что не мог проникнуть в дом Цезаря, потому что в тот день находился за пределами Рима. В этот момент Цицерон вызвался свидетельствовать и заявил, что Клодий однозначно был в тот день в Риме, в частности, навещал его, Цицерона. Однако Клодий был страшно популярен, банда его приспешников готова была разобраться с каждым, кто вздумает с ним шутить. Кроме того, он был ужасно богат и мог подкупить тех, кого не получалось запугать. В итоге обвинения с него были сняты – но его дружбе с Цицероном пришёл конец.

Уже после этого, в 59 году до н. э., Клодий, до сих пор официально звавшийся Публием Клавдием Пульхром, был усыновлён плебейской семьёй и сменил имя. Он отказался от членства в патрицианском роду Клавдиев, чтобы получить возможность участвовать в выборах народных трибунов. Это был беспрецедентный и крайне смелый шаг. Впрочем, в это время Римом открыто правил первый триумвират, незаконная клика, состоявшая из Красса, Помпея и Цезаря, и прежние правила уже не работали.

Этот эпизод из жизни Клодия вспоминают реже, чем сексуальный скандал с таинствами в честь Благой богини, но, на мой взгляд, именно он стал поворотным моментом в конфликте между популярами и оптиматами. До сих пор римляне боролись за власть и престиж и одерживали победы на выборах и на поле боя, думая в первую очередь о чести своей семьи. Каждый римский аристократ хотел быть достойным своих великих предков или стать великим предком для собственных потомков. К личной славе стремились, чтобы упрочить семейную. Клодий же отказался от своей семьи и добровольно отрёкся от семейного имени, чтобы получить должность, на которую не имел права, добиться расположения римских плебеев и укрепить личный авторитет. Он готов был лишить своих потомков славного имени Клавдиев, чтобы прибрать к рукам ещё немного власти.

Став трибуном, Клодий вступил в конфронтацию с сенатом: он провёл закон о регулярных раздачах хлеба всем жителям Рима, а также – специально, чтобы отомстить Цицерону – закон, по которому можно было судить консулов, казнивших граждан без суда. Цицерон вынужден был отправиться в ссылку. После этого Клодий сжёг его дом.

В 58 году до н. э. для защиты своих интересов Клодий создал вооружённую банду, в состав которой вошли как свободные люди, так и рабы. После этого началось форменное безумие: каждому хотелось вслед за Клодием обзавестись частной армией, готовой расправиться с оппонентами. Организованные преступные группировки вошли в моду. В частности, Тит Анний Милон организовал банду из своих рабов и гладиаторов. Политические собрания быстро перерастали в кровавые стычки. Каждые выборы заканчивались сражением. Рим погрузился в хаос.

К 52 году до н. э. нападения банд стали столь же привычным элементом политической жизни, как взяточничество и взаимные обвинения в организации нападений банд. Выражаясь словами Диона Кассия, убийства стали повседневным явлением – причём речь об убийствах, совершавшихся прямо на улицах, у всех на виду. Выборы неизбежно превращались в бойню, поэтому их вообще перестали проводить.

К счастью, мне не приходилось становиться свидетелем массовых беспорядков, и я не могу представить себе, что чувствуют люди, когда политика из скучного и размеренного процесса превращается в бесконечную уличную драку, когда выборы представляют угрозу для жизни, а насилие становится нормой. Когда история о том, как Марк Антоний с мечом в руках бегал по форуму за Клодием, вынудив его запереться в книжной лавке, воспринимается не как вопиющая драма – потому что вообще-то это ненормально, когда бывший консул угрожает трибуну расправой – а как незначительная анекдотическая подробность. Мне трудно представить себе толпы, вдохновлённые речами Клодия, потому что римские источники склонны обесчеловечивать представителей среднего и рабочего классов. Римские источники отражают взгляды элит, относившихся к простым горожанам, как к отвратительной черни, хотя на самом деле это были такие же люди, как мы с вами. Лавочники, строители, пекари, кожевники и так далее. Этих людей могли побить, если они не так проголосовали на выборах, в ходе каждой уличной стычки наносился ущерб их домам и лавкам, постепенно они отстранялись от участия в управлении государством.

Клодий же, при всей его одиозности, предложил им хоть что-то. Его хлебные раздачи описаны в римских источниках как циничная уловка. Возможно, они и были уловкой, но благодаря им простым римлянам больше не приходилось голодать целыми днями. Клодий обеспечил всем римским гражданам базовое пропитание, и за это они были ему вечно благодарны. Потому-то его убийство и стало проблемой.

Дело было 18 января 52 года до н. э. Клодий путешествовал в сопровождении гладиаторов и рабов – в общей сложности, по сообщению Аскония, за ним следовало три десятка вооруженных людей. У Бовилл он неожиданно столкнулся со своим заклятым врагом Милоном. Эти двое годами устраивали бандитские разборки из-за разногласий по поводу того, стоит ли разрешить Цицерону вернуться в Рим, и попыток засудить друг друга за организацию вышеупомянутых разборок. Неприязнь Клодия к Милону была взаимной, поэтому встреча на Аппиевой дороге не могла не перерасти в очередную ожесточённую схватку. Однако на этот раз один из гладиаторов Милона зашёл слишком далеко.

Будучи сенаторами, Клодий и Милон не принимали участия в кровопролитии лично. Для того они и платили своим приспешникам, чтобы не марать руки. Они играли роль генералов, а не солдат, и не думали о том, что их могут ранить в уличной стычке. Поэтому, когда в тот день один из рабов Милона вонзил Клодию в спину кинжал, это потрясло всех.

В разных источниках случившееся описывается по-разному. Цицерон в своей речи в защиту Милона пытался преуменьшить тяжесть убийства и представить дело так, будто Клодий нарочно бросился на кинжал, а Милон в это время вообще смотрел в другую сторону. Аппиан допускает, что раб действовал по прямому приказу Милона, и предполагает, что тот велел добить умирающего. Дион Кассий утверждает, что Клодия ранили случайно, а добили намеренно: якобы Милон счёл, что уйти от ответственности за убийство будет легче, чем за нападение. Марк Антоний, если верить Цицерону, пустил слух, что убийство Клодия Милон совершил по просьбе Цицерона].

Мне эта версия импонирует: некоторые свои письма Цицерон датировал «на такой-то день после битвы при Бовилле» – значит, день смерти Клодия был особенно мил его сердцу.

Асконий, живший во времена Нерона и составивший комментарии к опубликованным речам Цицерона в качестве ужасного, но по-своему милого подарка своим сыновьям («Ой, спасибо, папочка, ты написал для нас учебник!»), предлагает самое подробное описание произошедшего. В его версии событий Милон – безжалостный убийца. Гладиатор Биррия напал на Клодия за то, что тот слишком сурово на него посмотрел, но приспешники раненого успели отнести его в ближайшую харчевню. Там он и лежал, истекая кровью, пока на улице продолжалась драка с участием шестидесяти рабов (которую римляне упорно именовали битвой). Милон же, узнав, что Клодий ранен, приказал своим людям отыскать его и прикончить. Если верить Асконию, люди Милона выволокли раненого Клодия из харчевни, швырнули его на дорогу и наносили удары до тех пор, пока тело не перестало подавать признаки жизни. После этого они расправились с сопровождавшими трибуна рабами и оставили тела на обочине Аппиевой дороги. В тот же день другой сенатор, Секст Тедий, обнаружил следы резни и привёз тело Клодия в Рим.

Как бы то ни было, Клодий испустил дух, лёжа на обочине Аппиевой дороги с кинжалом в спине, и римский народ это возмутило. Это было уже чересчур. Приспешники Клодия отнесли тело на форум и возложили его на ростру. Для плебеев он тут же стал мучеником. Пусть он был развратником, святотатцем, жестоким патрицием, позарившимся на власть народного трибуна, но он был их развратником, святотатцем, патрицием и трибуном, и плебеи не собирались мириться с тем, что другие патриции взяли и убили его.

«О покойных вспоминают только хорошее» – это банальность, но она совершенно справедлива в отношении Клодия.

В одночасье все его отвратительные выходки были забыты, его оплакивали как народного любимца, раздававшего простым людям хлеб и наказывавшего сенаторов. Прямо на форуме почитатели соорудили для своего героя погребальный костёр. Вместо дров они использовали скамьи и столы сенаторов, а потом подожгли его вместе со зданием сената и устроили поминки в свете зарева. Здание, возведённое ещё царём Туллом Гостилием, простояло пятьсот лет и сгорело вместе с телом очередного убитого трибуна. Основания республики пошатнулись ещё сильнее, и сенат в панике передал всю власть над государством Помпею.

Для рассмотрения дела об убийстве Клодия Помпей создал чрезвычайный суд: он сам выбрал судей, лично присутствовал на заседании, а у здания суда выставил вооружённую охрану. Милона защищал Цицерон. Выступая, он вынужден был считаться с заполонившими зал сторонниками Клодия и следившим за процессом Помпеем – единственным консулом и единоличным правителем Рима. Пристальное внимание Помпея к этому делу свидетельствует о том, что решение было принято задолго до суда, и все всё прекрасно понимали: Милон должен был пойти ко дну. Для Цицерона это представляло серьёзную проблему. Впрочем, он не привык так легко сдаваться и сделал всё, что от него зависело: выступил с мощной и краткой речью, которая в сравнении, к примеру, с его же выступлением в защиту Клуенция, растянувшимся на целый день, была практически эпиграммой.

Забавно, что он даже не пытался убедить суд в невиновности Милона. Вместо этого он утверждал, что за убийство Клодия убийцу наказывать не нужно. Его позиция опиралась на три довода: во-первых, это была самооборона; во-вторых, город фактически находился на военном положении, а на войне законы не действуют (здесь была произнесена печально известная фраза: silent enim leges inter arma [Это выражение буквально означает «Ибо среди оружия молчат законы», но более популярно переводится как «Во время войны закон молчит».]); в-третьих Клодий был злодей, и, если бы Милон умышленно его убил (чего он, конечно же, не делал), он бы тем самым спас Рим от очередного вождя плебса, угрожавшего сенату.

Чрезвычайный суд парализовал весь город, а Цицерон был единственным представителем защиты. И Плутарх, и Дион пишут, что вооружённая охрана вокруг здания суда и пристальный взор Помпея испугали Цицерона. Ещё страшнее были угрозы, которые выкрикивали многочисленные друзья и родственники Клодия. Если верить Диону, Цицерон едва мог говорить, а когда ему это всё-таки удавалось, его голос дрожал от страха. Источники, созданные через несколько веков после описанных в них событий, не слишком надёжны, но все согласны, что для Цицерона это был один из самых сложных дней. В итоге Милона признали виновным и изгнали из Рима. Он отправился в Массилию, нынешний Марсель: не самое суровое наказание для убийцы.

Милона признали виновным в убийстве в апреле 52 года до н. э. В тот год в Галлии Цезарь начал знаменитую войну против Верцингеторикса. Годом ранее предпринятая Римом попытка вторжения в Парфию закончилась сокрушительным поражением. В Парфии очень некстати погиб Красс, в результате чего распался первый триумвират. Напряжение между двумя оставшимися его участниками, Цезарем и Помпеем, окончательно вышло из-под контроля. Не прошло и трёх лет со дня убийства Клодия, как 10 января 49 года до н. э. Цезарь перешёл Рубикон и повёл свои войска на Рим.

Гибель Клодия кажется всего лишь заметкой на полях истории грандиозных событий. Она, в отличие от Рубикона и триумвирата, не оставила следа в культуре. Даже авторы современных биографий Клодия признают, что в историю Рима он вошёл как жадный до власти щёголь, не более. Но Клодий пополнил длинный список магистратов, выступавших на стороне римского народа, пользовавшихся любовью римского народа, обративших внимание на его нужды и пытавшихся бороться с бедностью – и убитых людьми, которые именно за это их ненавидели. Клодий – связующее звено между Тиберием Гракхом и Юлием Цезарем, популярами, погибшими насильственной смертью от рук представителей республиканской элиты, пытавшихся «спасти» свою республику и защитить интересы немногочисленных богачей.

Убийство Клодия, как убийство Гракха до него и убийство Цезаря после него, спровоцировало такое негодование, что история пошла другим путём. При жизни Клодий был отвратительным болваном, который заботился только о себе. Но после смерти он стал очередным мучеником, пострадавшим за древнеримскую демократию.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юлий Цезарь

Новое сообщение ZHAN » 04 июн 2022, 14:25

Таков контекст убийства Юлия Цезаря: целый век одни сенаторы убивали других, как в рамках закона, так и вне всяких рамок. Десятилетиями сенаторы выступали от имени римского государства и своими руками убивали тех, кто пытался поколебать статус-кво. До сих пор из каждой схватки эти олигархи выходили победителями; они не выпускали из рук власть и богатство и сами писали истории своих побед. Раз за разом сенаторы провозглашали себя спасителями республики, героями Рима. Благородные и достойные мужи, готовые убить во имя отечества.

Примерно в это время в источниках впервые встречается легенда о смерти великого и обожествлённого Ромула. Традиционно считалось, что Ромул был вознесён на небо в очень плотном грозовом облаке, которое, ко всеобщему удивлению, окутало его одного, когда он проводил смотр войск за стенами Рима. Но существовала и иная версия, изложенная у Ливия в «Истории от основания города» и у Аппиана в «Гражданских войнах». Согласно этой версии, к концу своего правления Ромул превратился в тирана, а облако, окутавшее его в день смотра, было отнюдь не божественным облаком пыли, которую подняли сенаторы, набросившиеся на него с кинжалами. Версия с вознесением на небо пользовалась большей популярностью, чем история об убийстве – в действительности, конечно, не происходило ни того, ни другого – но тот факт, что рассказ о расправе над тираном дожил до императорских времён, демонстрирует трепетное отношение римской аристократической культуры к убийствам во имя Рима – даже если жертвой был божественный Ромул, сын Марса.

В нашем распоряжении столько материалов о Юлии Цезаре (включая его собственные военные сочинения, которые он писал от третьего лица, и это ужасно раздражает), что изучить их все практически невозможно. При этом источников, повествующих о его смерти, всего пять, и все они созданы существенно позднее. Значительная часть сведений о политической карьере и диктатуре Цезаря дошла до нас благодаря речам и письмам Цицерона. Их он написал достаточно. Откройте любую книгу по истории поздней республики, биографию Марка Антония или того же Цезаря, и вы убедитесь: многое из того, что в ней описывается, известно почти исключительно со слов Цицерона. Цицерон – мечта любого историка. Вернее, был бы мечтой, если бы его словам можно было доверять. Так или иначе, об убийстве Цезаря у Цицерона ничего нет. Он описывал предшествующие события и последующие действия Марка Антония, но произошедшего в мартовские иды 44 года до н. э. никогда не касался. Интересно, не так ли?
Изображение

В любом случае в нашем распоряжении есть пять текстов, созданных уже во времена империи: фрагмент биографии Августа, написанной сирийским философом Николаем Дамасским через два-три десятилетия после смерти Цезаря; биография самого Цезаря, изложенная Светонием, представителем всаднического класса и приближённым императора Адриана, около 100 года н. э., то есть через полтора века после убийства; ещё одна биография Цезаря, написанная примерно в это же время греческим философом и моралистом Плутархом; история гражданских войн Аппиана, работавшего в Александрии Египетской примерно через 180 лет после гибели Цезаря; и, наконец, история Рима с древнейших времён, над которой грекоязычный римский сенатор Дион Кассий трудился в 230 годах, когда Цезарь был уже почти три века как мёртв.

Хоть мы и привыкли называть весь период с 753 до 476 годов н. э. (когда был свергнут последний император Запада) римским, иногда приходится обращать внимание на то, что за двенадцать веков очень многое менялось. Это как раз такой случай. За исключением Николая, все эти писатели родились в мире, где императорская власть была нормой, а Юлия Цезаря почитали как бога – в буквальном смысле: ему приносили в жертву маленьких (и не очень) животных, у него были жрецы, само имя «Цезарь» стало именем нарицательным, обозначением священной императорской власти. В этом мире убийство Цезаря воспринималось как событие исключительное, а императоров убивали только для того, чтобы заменить их другими императорами. К 69 году н. э., когда пала династия Юлия, республика стала казаться чем-то мнимым, почти мифическим. А для современников Диона Кассия республиканский период уже был глубокой древностью.

Важно также отметить, что почти все грекоязычные авторы (кроме Диона, обожавшего через каждые три строчки напоминать о том, что он – римский сенатор) писали о римлянах как о «чужих», а не как о «своих». В этих источниках подчёркивается, что римляне, по крайней мере, римляне прежних времён – не «мы», а «они», люди очень странные во многих отношениях.

Первый источник, текст Николая – пожалуй, самый интересный из всех. Описание убийства здесь является частью крайне льстивой биографии Августа, написанной словно бы для того, чтобы император расплылся в улыбке. Вышло так, что всю жизнь Николай был приближённым тех людей, которые особенно раздражали Августа. Он занимался воспитанием детей Антония и Клеопатры – надо полагать, отличная работа, вот только затем эти двое поссорились с Августом. Николаю удалось выйти сухим из воды, и он поступил на службу к Ироду Великому – тому самому Ироду, упомянутому в Библии, убийце младенцев. Избиение младенцев Августа не смутило, а вот решение Ирода начать войну с арабским царём, не получив на то разрешения – очень даже. Пришлось Ироду отправить в Рим Николая, чтобы через него вымолить у императора прощение. На этом фоне Николай и описывал смерть недавно причисленного к богам приёмного отца Августа. Не стоит забывать, что именно с этой смерти началась политическая карьера будущего императора: он решил, что следует отомстить убийцам, и начал гражданскую войну. Зная это, Николай охотно перевирал и перелицовывал факты. Юлий Цезарь, один из самых успешных и самых коррумпированных политиков в истории Запада, у него описан как человек
«бесхитростный по характеру и малоопытный в искусстве политики, поскольку преимущественно вёл войны на чужбине».
Смех да и только! :D

Политическая карьера Цезаря была длинной и жуткой. Он был одержим жаждой власти и наделен несколькими талантами. Во-первых, он умел располагать к себе людей благодаря потрясающей харизме. В этом смысле он был Биллом Клинтоном или Бараком Обамой своего времени. Общение с ним приводило большинство людей в восторг: каждый из его собеседников чувствовал себя в этот момент самым важным человеком во вселенной. В частности, ему удавалось внушить своим солдатам, что он их любит и ценит. Римские легионеры редко сталкивались с подобным отношением: их, как британских солдат времён Веллингтона, считали отребьем, которое нужно вымуштровать, бросить в бой и предать забвению. Но Цезарь был выдающимся военачальником: он одержал множество побед в Галлии [это нынешние Франция, Бельгия, Швейцария, Лихтенштейн и пограничные регионы Германии и Франции], вторгся в Британию, а после всего этого не забыл о своих воинах. Своим возвышением Цезарь был обязан популизму, как и все популяры до него: он тоже обещал раздать землю римским солдатам и беднякам. Он щедро вознаграждал своих легионеров, не мешая им присваивать имущество несчастных галлов, и обещал им ещё больше славы и ещё больше денег. Он обещал, что они вернутся в Рим богачами и будут всем хвастаться, что сражались под командованием Цезаря. И эта стратегия оказалась пугающе эффективной. Ко всему прочему, Цезарь был трудолюбивым управленцем, внимательным к деталям и способным делать несколько дел одновременно. И это пугало не меньше, чем его военные таланты – потому что Цезарь вмешивался буквально во всё.

Как и всем популистам, Цезарю давали полярные оценки. На каждого его поклонника приходился кто-то, кто его терпеть не мог, презирая его популизм и выдумки о том, что он якобы был потомком Венеры. Оптиматы ненавидели и боялись его за стремление к славе и переменам. Их особенно ужасало его крайне неуважительное отношение к условностям, собственности и закону. Цезарь просто погряз в коррупции. Первую свою должность он получил благодаря взяткам – и никогда не сходил с этого пути. Не забывайте, что и Рубикон он перешёл не для того, чтобы спасти Рим, а потому, что отказался слагать полномочия проконсула Галлии: эта должность защищала его от судебного преследования за совершенные им преступления. Представьте себе, что один из мировых лидеров – тот, который вам меньше всех нравится – отказывается покидать свой пост по истечении срока, и при этом в его распоряжении огромная армия. Когда сенат – небезосновательно – признал Цезаря виновным в неповиновении и измене, тот захватил Рим и несколько лет воевал с Помпеем.

В общем, он был, мягко говоря, неоднозначной фигурой.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юлий Цезарь (2)

Новое сообщение ZHAN » 05 июн 2022, 16:57

Покончив с Помпеем, Цезарь объявил себя диктатором и принялся перестраивать всю систему, начиная с календаря. Оторопевшим приспешникам он милостиво позволял оказывать себе новые и новые почести.

Почести, которых он удостоился, ошеломляют, даже если забыть о звании пожизненного диктатора. Дион Кассий перечисляет их все, но это довольно утомительный список, так что вот самые важные. Цезаря провозгласили консулом, пожизненным диктатором, цензором сената, императором и отцом отечества. Его золотые статуи установили среди статуй древних царей и богов. В честь него воздвигались алтари и храмы, была создана особая коллегия жрецов, обязанных присматривать за этими храмами и молиться за Цезаря. Реформируя календарь, он переименовал в честь себя пятый месяц. Он получил право всюду восседать на золотом троне, носить красные сапоги, традиционно ассоциировавшиеся с древними царями, а также пурпурное одеяние, которое военачальники надевали во время триумфа. К нему приставили особых ликторов. Он мог въезжать на коне туда, куда въезжать на коне не позволялось. Каждый год устраивались молебствия о его здравии и благополучии – и так далее, и тому подобное.

Эти почести ему присваивали по отдельности на протяжении достаточно долгого времени, но к моменту смерти в 44 году до н. э. от какого-нибудь Людовика XIV он отличался только тем, что формально не был монархом. Его превосходство над всеми остальными аристократами подчёркивалось всеми явными и неявными способами. Оптиматов это ужасало. Цезарь испортил всё.

Страх, который испытывали оптиматы, видя, как сенат и народ Рима преклоняются перед Цезарем, как множатся его титулы и крепнет его власть, в 44 году до н. э. усилился в связи с тремя инцидентами, описанными во всех пяти наших источниках.

Первый инцидент был, пожалуй, самым возмутительным для оптиматов: он был самым неожиданным и обернулся активной демонстрацией неуважения. В тот день Цезарь не присутствовал на заседании сената. Он был слишком занят, восседая на своём троне посреди стройплощадки и внимательно следя за возведением будущего Форума Цезаря. Он сам всегда стремился во всё вникать и всё контролировать, постоянно был полон энергии и готовности решать возникающие проблемы. Из него получился бы отличный ведущий шоу «Истории дизайна». Если верить Аппиану и Плутарху, он сидел перед рострой, которую незадолго до того велел перенести на свой форум; если верить Светонию и Диону – перед храмом Венеры-Прародительницы. Где бы он ни восседал, он был погружён в свои бумаги и планы и вообще очень занят. Между тем сенаторы решили воспользоваться отсутствием Цезаря, чтобы вывести подхалимство на новый уровень и без всякой причины – за исключением стремления понравиться диктатору – присвоили ему ещё несколько исключительных почестей.

Чрезвычайно довольные собой, они пожелали лично сообщить ему о том, что теперь у него будет ещё более роскошный трон, или право раздавать пинки направо и налево, в общем, что-нибудь в этом роде. Они надеялись, что за это он наградит их. Сенаторы надели свои лучшие тоги – во всех источниках подчёркивается, что они принарядились – и отправились к диктатору на стройплощадку. Увидев Цезаря, окружённого рабами и клиентами и заваленного бумагами, они приблизились к нему, сохраняя столько достоинства, сколько может сохранить кучка олухов в шерстяных одеялах. А Цезарь не обратил на них никакого внимания. Вообще-то в присутствии сенаторов он должен был стоять, но он даже не шелохнулся. Друг Цезаря Гай Требаций, которому явно было очень стыдно за сенаторов, вежливо предложил ему поговорить с этими уважаемыми людьми, проделавшими такой путь пешком. У Николая Требаций говорит Цезарю: «Посмотри на подходящих к тебе с другой стороны!»

Я прямо ощущаю неловкость в этой фразе. А Цезарь просто презрительно посмотрел на них и, как мне представляется, вздохнул. В итоге он всё же их выслушал, но так и не встал. Когда они закончили читать список новых почестей, всем было ясно, что Цезарь не впечатлён. Он ответил, что от некоторых из этих даров отказывается, но остальные принимает, и поспешил вернуться к своим делам.

Он унизил сенаторов, а эти люди очень не любили, когда их унижали. Они считались лучшими людьми во всём римском государстве. Перед ними должны были заискивать все, они даже должны были заискивать друг перед другом. Очень советую почитать что-нибудь из переписки римских сенаторов – половину письма они тратили на то, чтобы хорошенько похвалить адресата, и от этого просто тошнит. Цезарь должен был выразить им благодарность и сделать вид, что он всего лишь один из них. А он повёл себя так, что с тем же успехом мог плюнуть каждому из пришедших в лицо.

Этот незначительный эпизод потряс многих сенаторов и смущал даже авторов текстов, написанных гораздо позднее. Оправдывая Цезаря, они выдумывали причины, по которым он якобы не мог встать. Плутарх сваливает вину на другого друга Цезаря, Корнелия Бальба: якобы тот помешал Цезарю подняться, сказав ему, что сенаторы рады перед ним пресмыкаться, и буквально положив руку ему на плечо. Снова смех да и только. Но мне больше всего нравится версия Кассия Диона – самого преданного почитателя Цезаря. Он даже не пытается это скрыть и в самом начале заявляет, что Кассий и Брут из зависти и по глупости уничтожили единственную стабильную власть в истории Рима. Но даже Диона приводит в замешательство тот факт, что Цезарь не встал, когда к нему подошли сенаторы. В конце концов, Дион ведь и сам – как он уже, кажется, пару раз упоминал – настоящий римский сенатор. А потому он пишет, будто «ходили слухи», что в тот день Цезарь страдал от поноса и предпочёл не вставать при виде сенаторов, чтобы не допустить конфуза. Вы явно совершили нечто ужасное, если даже ваш главный фанат, пытаясь вас оправдать, не может придумать ничего лучше, чем предположить, что вы боялись обделаться. И даже Диону приходится признать, что чуть позже Цезарь всё-таки встал и отправился домой.

Дион, однако, не признаёт, что подобный инцидент мог стать причиной убийства. Всё дело в том, что Дион жил во времена, когда императоры в присутствии сенаторов не вставали, а сами сенаторы давно смирились с превосходством цезарей. В 44 году до н. э. сенаторы ещё не успели привыкнуть к этому. В неловкой тишине, воцарившейся после их торжественного прибытия и прерванной лишь покашливанием Требация, к некоторым из них впервые пришло осознание: они больше не правят Римом. Римом теперь правит Цезарь.

Плюсы источников, не являющихся типично римскими и созданных гораздо позднее описанных в них событий, в том, что их авторы, рассказывая о конфликте Цезаря и сената в 44 году до н. э., проявляют завидную проницательность, даже если само убийство приводит их в замешательство или глубоко возмущает. Плутарх, например, отмечает, что сенаторы приветствовали провозглашение Цезаря диктатором, потому что им надоели длившиеся десятилетиями войны, в которых погибло немало их родственников и друзей. Легко дистанцироваться от прошлого, написать что-то вроде «гражданская война длилась четыре года» и не думать о том, какими невыносимыми были эти четыре года для римского народа, половина которого стремилась уничтожить другую половину, и никто не знал, когда это всё закончится. Четыре года – это большой срок для человека. Попробуйте вспомнить, что вы делали четыре года назад, и вы это почувствуете. Оттого, что Цезарь безоговорочно победил, что он благородно помиловал сторонников Помпея, что его правление обещало сколько-то лет мира и залечивания ран, римляне испытывали настоящее облегчение. Однако, пишет Плутарх, когда никому не подотчётный автократ крепко держится за власть, и все свыкаются с его властью, это называется тиранией.

С тиранией можно мириться, если она хорошо замаскирована; однако Цезарь упорно отказывался маскироваться.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юлий Цезарь (3)

Новое сообщение ZHAN » 06 июн 2022, 20:47

Не менее проницательное наблюдение сделал Аппиан, который наверняка долго и упорно пытался осмыслить всё, что творилось в ту пору в Риме. Он силился понять, почему сенаторы добровольно преподнесли Цезарю столько почестей, от всевозможных привилегий до особенной обуви, восхищались им, почитали его, а потом решили убить его за то, что он пользовался их дарами. Аппиан не привык к царившим в сенате двоемыслию и лицемерию, но он, по крайней мере, попытался понять сенаторов. В конце концов, он пришёл к выводу, что проблема для них заключалась в одном-единственном слове. Золотой трон, красные сапоги и молитвы за Цезаря их не смущали. Их смущало слово rex – «царь». Аппиана это всё-таки сбивало с толку. Между пожизненным диктатором и царём, писал он, нет никакой разницы. Просто один титул заменён на другой.

Как говорится в одной пьесе Шекспира, «роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет» [Уильям Шекспир. «Ромео и Джульетта». Перевод Б. Л. Пастернака].

Для Аппиана, как и для абсолютного большинства писателей эпохи империи, между царём, диктатором и императором принципиальной разницы не было. Но для римлян в 44 году н. э. название имело значение, и очень большое. Вся идентичность сенаторов была построена на том, что они свергли царя и создали идеальную республику. Ну да, прямо сейчас она переживала не лучшие времена, но это не значит, что они ошиблись, избавившись от царя. В их культуре это было самое главное достижение. Даже более важное, чем завоевание всех городов, до которых они могли дотянуться. Римлянам, выросшим во времена республики, монархия казалась чем-то абсолютно неприемлемым, а слово «царь» – практически бранным. Поэтому-то все оптиматы и значительная часть популяров занервничали, когда появились признаки того, что Цезарь может присвоить себе этот титул.

Во-первых, Цезарь собирался снова выступить в поход и попробовать всё-таки завоевать Парфию. Решение атаковать Парфию не раз становилось сигналом того, что римский полководец или император окончательно зазнался, но в данном случае имелся вполне конкретный повод для беспокойства. У римлян был особо чтимый сборник пророчеств, известный как «Сивиллины книги». Последний римский царь Тарквиний Гордый купил его у некой греческой предсказательницы.

[Сивиллины книги содержали обрывочные и расплывчатые пророчества. Считалось, что они написаны греческой проницательницей, вдохновлённой божеством. Рассказывали, что однажды Сивилла пришла к последнему римскому царю, Тарквинию Гордому с девятью книгами своих пророчеств и предложила ему приобрести их за очень большие деньги. Царь косо посмотрел на старую гречанку и велел ел пойти прочь. Она и пошла, после чего сожгла три книги, а назавтра явилась вновь и предложила царю купить шесть оставшихся книг за ту же цену. Тарквиний начал терять терпение, а он был, напоминаю, тираном, поэтому он послал старуху ещё дальше и ещё грубее. Сивилла опять удалилась, сожгла ещё три книги, а на следующий день снова пришла к царю, предложив ему три последние по цене девяти.

На этот раз Тарквиний был слегка озадачен. Пророчица не обратила внимания на его оскорбления, более того, она была твёрдо убеждена, что с каждым днём её книги росли в цене. Он позвал своих гадателей и спросил, что они думают, а они и отвечают: «Боги, что ты наделал! Срочно покупай оставшиеся книги! Что же ты нас раньше не позвал!? О чём ты думал?» В общем, царь их купил, и этими тремя книгами римляне пользовались много веков.]

Считалось, что эти пророчества – истинные и предельно ясные слова самих богов. Но они хранились под сводом великого храма Юпитера Капитолийского, их строго стерегли и обращались к ним только в исключительно тяжёлых обстоятельствах. В 44 году до н. э. кто-то пустил слух, будто в Сивиллиных книгах написано, что парфян может победить только римский царь, а Цезарь собирается воспользоваться этой информацией – проверить достоверность которой никто из римлян не мог – чтобы убедить сенат присвоить ему царский титул, например, сделать его царём одной из провинций. Цезарь не раз извлекал выгоду из религиозности римлян, поэтому слух напугал народ.

После этого народные трибуны Марулл и Цезетий принялись создавать проблемы. Однажды статую Цезаря – большую золотую статую Цезаря – кто-то увенчал диадемой. Под диадемой имеется в виду традиционная римская корона – белая лента, украшенная лавровым венком. Это был главный символ царской власти.

Вы скажете, что речь всего лишь о статуе. Кого это волнует? Римлян это волновало, и очень сильно. Жители Рима относились к статуям как к публичному пространству для выражения своего мнения о политических деятелях. В ответ на действия политиков, известных людей и даже императоров неизвестные покрывали статуи надписями. Грубые стишки на золотых статуях значили тогда то же, что сегодня – волна негатива в «Твиттере». Во всех источниках упомянуты оскорбительные граффити, появившиеся на статуях Брута: аноним подталкивал его присоединиться к заговору, намекая, что Брут позорит свой род, позволяя Цезарю править. Надписи отражали общественное мнение о человеке или проблеме. Таким образом, диадема на статуе Цезаря была тревожным знаком того, что в Риме были люди, которые искренне хотели, чтобы Цезарь стал царём.

Цезетия и Марулла это очень расстроило. Они нашли человека, увенчавшего статую диадемой – увы, его имя ни в одном из источников не упомянуто – и бросили его в тюрьму. Так сильно римляне ненавидели царскую власть. Выкрикивать слово «царь» было запрещено законом, как в сегодняшней Германии запрещено использовать нацистское приветствие.

Инцидент с диадемой мог лишь незначительно усилить подозрения насчёт намерений Цезаря, но вслед за ним произошёл другой, очень похожий. На сей раз Цезарь ехал верхом, когда кто-то из его фанатов – к политикам тогда относились, как нынче к звёздам – закричал ему «рекс». По-латински rex значит «царь», но существовало и такое римское родовое имя. Поэтому Цезарь моментально отреагировал, в очередной раз продемонстрировав впечатляющую находчивость. Он засмеялся и ответил толпе: «Я не Рекс, я Цезарь!», словно кричавшие просто умудрились забыть, как его зовут. И эта проблема была решена, но о произошедшем узнали Марулл и Цезетий, которые принялись разыскивать кричавших, чтобы наказать и их. На сей раз Цезарь потерял терпение и допустил оплошность.

Созвав сенаторов, Цезарь велел привести трибунов. Как вы помните из истории убийства Тиберия Гракха, трибуны пользовались правом неприкосновенности. По закону, их полномочия были сопоставимы с полномочиями консула – высшего должностного лица в Римской республике – и другие магистраты не имели права посягать на их права. Но Цезарь обвинил двух трибунов в заговоре против него. Он объявил, что они подстроили оба инцидента, чтобы его подставить. По его версии, трибуны, его враги, подстрекали его сторонников объявить его царём, чтобы все решили, что он в самом деле хочет быть царём.

Сложная и странная схема, но римские сенаторы были способны и не на такое. Дион, к примеру, считает, что именно они за всем и стояли. Авторы других источников перестраховываются. В любом случае Цезаря не красило то, что он закричал на трибунов. А потом он зашёл слишком далеко. Он лишил их трибуната и всех полномочий и запретил им появляться в здании сената. Это уже была тирания. Цезарь продемонстрировал явное неуважение к институтам римского государства и правовым нормам Сената. Он показал, что может отправить неугодных ему людей в отставку, какие бы высокие и священные должности они ни занимали.

Если после инцидента на стройплощадке у кого-то и оставались сомнения, они развеялись.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юлий Цезарь (4)

Новое сообщение ZHAN » 07 июн 2022, 21:41

После этого был ещё знаменитый инцидент на Луперкалиях. О нём что-то слышал каждый: в тот день Марк Антоний, лучший друг Цезаря и его главный соучастник (в буквальном смысле), преклонил перед ним колено и предложил ему корону. Есть две версии этой истории: версия Николая и версия, которую излагают все остальные авторы. Впрочем, в главном источники сходятся.

Луперкалии праздновались 15 февраля, и кульминацией этого праздника было впечатляющее зрелище: все самые знаменитые мужчины города раздевались догола, забивали козу, намазывались маслом и бежали через весь Рим, нанося женщинам удары кусками шкур. Разумеется, для плодовитости. Людям это нравилось. Все стекались на улицы, чтобы поглазеть и получить удар шкурой от голого сенатора на удачу. Чудный семейный праздник. И разумеется, Юлий Цезарь тоже на нём присутствовал. Он сидел на форуме, где должен был завершиться забег, на своём троне из золота и слоновой кости, водруженном на особое возвышение. Пурпурная тога и ярко-красные сапоги отличали его от сенаторов, одетых, как всегда, в белое. Ясно было, что он превосходит их всех.

В этом месте показания источников незначительно расходятся. У Николая диадему Цезарю подносит не Антоний, а другой его друг, Лициний (правда, по мнению Николая, диадема и лавровый венок – две совершенно разные вещи, так что, может, он просто путался в этих римских делах). Заметив это, Цезарь подозвал некоего Лепида, чтобы тот помешал Лицинию. Тогда третий парень, Лонгин, забрал диадему у Лициния (уж простите, что у них такие похожие имена) и положил её Цезарю на колени. Цезарь её оттолкнул, и вот тут подскочил Антоний – голый и намазанный маслом – и возложил диадему Цезарю на голову. Испугавшись, Цезарь сорвал её со своей головы и бросил в толпу.

По-моему, эта версия очень забавная: по сути, Цезарь отбивался от своих друзей, которые пытались насильно его короновать! А один из них ещё и членом тряс. По версии Николая, толпа упрашивала Цезаря принять корону. То есть у Николая Цезарь совершенно не при делах, зато все его знакомые и римский народ отчаянно пытаются навязать ему царскую власть.

В остальных источниках участников этой сцены значительно меньше: только Марк Антоний и сам Цезарь. Антоний несётся через весь город, добегает до форума и откуда-то достаёт диадему (учитывая, что он был голый, лучше не думать, откуда). Затем он подходит к Цезарю и кладёт диадему ему на голову.

У Диона, в самом позднем источнике, Антоний говорит: «Народ предлагает тебе это через меня», а Цезарь ему отвечает: «У римлян только один царь – Юпитер». Таким образом, у Диона Цезарь тоже невиновен и ведёт себя безупречно.

У Плутарха и Аппиана, которые настроены к Цезарю враждебнее остальных, Антоний предлагает, а Цезарь отстраняет корону несколько раз, потому что Цезарь ждёт, как отреагирует народ на их действия. У Плутарха толпа молчит, когда диадему оказывается на голове у Цезаря, и ликует, когда он её отвергает; это происходит дважды, просто чтобы удостовериться, что народ точно не хочет царя. У Аппиана народ освистывает Цезаря, получающего корону, и аплодирует ему, когда он от неё отказывается. Тоже дважды. В этих версиях Цезарь и Антоний тестировали реакцию римского народа.

Схожим образом современные государства устраивают «утечки», чтобы узнать, как народ отнесётся к новой политике, и при этом сохранить лицо. Цезарь проверял, как поведут себя люди, если он станет царём.

К какой бы версии вы ни склонялись, инцидент имел место, и он окончательно разозлил оптиматов. Цезарь отказался от диадемы, но они собственными глазами видели человека – друга и врага – восседающего на золотом троне и увенчанного царской короной. Это их крайне встревожило. Всего через несколько недель Цезарь должен был покинуть город, чтобы снова отправиться на войну. Он уже решил, кто будет консулами и магистратами на время его отсутствия. Он рассчитывал сохранить контроль над ситуацией в городе, несмотря на расстояние. Казалось, его не остановить. Он уже был царём, ему не хватало только титула, он даже уже получал этот титул, пусть всего на несколько мгновений. Оптиматы были в отчаянии.

Здесь важно остановиться и подумать о том, что, собственно, собирались сделать оптиматы, когда они приступили к составлению своего плана. Тремя главными заговорщиками были Марк Юний Брут, Гай Кассий Лонгин и Децим Юний Брут Альбин, также известные как Брут, Кассий и другой Брут, о котором вечно забывают.

За десять месяцев до убийства, 8 июня 45 года до н. э., Цицерон написал письмо своему лучшему другу Аттику (так мило, что у них у всех были лучшие друзья) из загородного дома Марка Брута в Анции. Ясно, что заговор уже назревал: Брут уже беспокоился о своей безопасности, то же чувствовал и Кассий. Заговорщики и их жёны (о которых, заметим в скобках, тоже всегда забывают) обсуждают, стоит ли Бруту и Кассию возвращаться в Рим. В конце письма Цицерон радуется, что получил работу на следующие пять лет, но тут же вздыхает:
«Впрочем, зачем мне думать о пятилетии? Для меня срок, видимо, сокращается».
[Цицерон. «Письма к Аттику», XV.11. Перевод В. О. Горенштейна. Здесь и далее цит. по: Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. III, годы 46–43. М. – Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1951.]

Уже тогда настроение в сенате царило мрачное. Сенаторы всё время чувствовали опасность, поскольку теперь их карьера зависела не от их собственных действий, а от настроения и прихотей Цезаря. К февралю, когда произошёл инцидент на Луперкалиях, они уже отчаялись и потеряли бдительность. Заговорщикам остро требовалось вернуть себе положение в республике и потерянную свободу, и для этого они готовы были пойти буквально на всё.

Но свобода римских аристократов – совсем не то, что наша свобода. Наша свобода – это свобода для всех, свобода от угнетения и жёстких ограничений в повседневной жизни. Свобода римских аристократов подразумевала возможность участвовать в борьбе за политическую власть, ведущейся по определённым правилам. У этих людей в собственности были другие люди – множество порабощённых людей; женщины в их обществе были неполноправны, а права патрициев отличались от прав плебеев. Римским аристократам нужна была не свобода, а право самим становиться Цезарями. Как заметила замечательная Гретхен Виннерс [Персонаж комедии «Дрянные девчонки» (реж. М. Уотерс, США, 2004)]:
«Брут ведь ничем не хуже Цезаря, правда? Брут такой же умный, как Цезарь, люди любят Брута так же, как Цезаря… И вообще, с какой стати одному человеку теперь можно всеми командовать? Это вообще не по-римски!»
Так и родился заговор. Заговорщики, которых всего было шестьдесят (или восемьдесят, если вам больше нравится версия Николая), никогда не собирались все вместе. Вместо этого они, как настоящие революционеры, организовали небольшие ячейки. Далеко не все участники одной ячейки знали участников других. Собрания устраивались дома у кого-нибудь из заговорщиков и напоминали обычные дружеские встречи, только обсуждались на них способы устранения Цезаря. Все понимали, что нужно спешить: 20 марта Цезарь отправится в поход на Парфию, и на несколько лет окажется вне зоны досягаемости. Они не хотели связываться с телохранителями Цезаря и вообще отвергали планы, в которых существовал риск, что диктатора защитит кто-то вооружённый. Умирать никому их них не хотелось, после гибели Цезаря они собирались жить дальше и строить карьеру. Поэтому они отказались от идеи сбросить его с моста во время голосования, или напасть на него на Священной дороге около форума, или застать его врасплох у входа в театр: это было слишком опасно.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Юлий Цезарь (5)

Новое сообщение ZHAN » 08 июн 2022, 23:05

Удача улыбнулась заговорщикам, когда Цезарь сам решил созвать сенат и назначил заседание на вечер 15 марта. Это был идеальный вариант: можно приблизиться к Цезарю, не вызвав у него подозрений; можно не опасаться других сенаторов, поскольку приносить на заседания оружие запрещено; и у него даже не будет телохранителя.

Кроме того, как отмечает Аппиан, заговорщики верили, что, если убийство будет совершено в сенате, священном для римлян месте, никто не усомнится, что они действовали от имени римского государства, а не из личной мести. По той же причине они предпочли не убивать Антония. Они надеялись, что народ воспримет убийство тирана как попытку восстановления республики, а не уничтожения враждебной политической партии. Позднее Цицерон горько сожалел об этом решении и писал, что они действовали «с отвагой мужей, с разумом детей». Так оно и было. Заговорщики отчаянно и тщетно пытались обставить убийство популярного политического лидера как что-то приемлемое, чтобы спасти свою репутацию. На самом деле оба Брута и Кассий хотели, чтобы после убийства их признали героями, достойными консульства или хотя бы управления приличной провинцией. Это вышло им боком, но можно понять, каким образом они убедили себя, что это сработает.

Наступили мартовские иды. Медленно приближался час, когда должно было начаться заседание сената. Знамения для Цезаря были не лучше, чем в своё время для Тиберия Гракха. В каждом источнике описаны какие-то знамения, потому что римляне были просто помешаны на них. Светоний приводит длинный рассказ о том, как в Капуе раскопали древнюю гробницу и нашли в ней предостерегающую надпись: когда гробница будет потревожена, потомок троянцев «погибнет от руки сородичей, и будет отмщен великим по всей Италии кровопролитием». Подозрительно подробное пророчество: ведь Цезарь всем говорил, что он – потомок богини Венеры, а римляне верили, что происходят от Энея, спасшегося из захваченной Трои. При этом больше ни в одном из источников это предсказание не упоминается.

Плутарх предпочёл историю о том, как Цезарь совершал жертвоприношение, и у убитого животного не было обнаружено сердца. Он уточняет, что это ненормально, на случай, если у читателей возникнут сомнения. О подобном предзнаменовании пишет и Светоний, но у него Цезарь презрительно заявляет, что если бы он хотел, чтобы у животного было сердце, то оно бы у него было. Довольно дерзкая реакция на чудовищное знамение! Но самая известная история – та, которую приводит в своей пьесе Шекспир: о предсказателе, советовавшем Цезарю опасаться мартовских ид. Шекспир позаимствовал эту сцену у Плутарха, но о ней сообщают и Аппиан, и Светоний, и Дион Кассий. Предсказателя звали Спуринна. В большинстве версий Цезарь вновь встречает его по пути в сенат и посмеивается над ним, замечая, что иды уже наступили, а у него, Цезаря, всё хорошо. На что Спуринна отвечает, что иды хоть и наступили, но ещё не прошли.

Все источники нагнетают напряжение, сообщая, что в тот день Цезарь неохотно отправился в сенат. Он неважно себя чувствовал, видел плохой сон, его жена Кальпурния тоже плохо спала и нервничала из-за всех этих предзнаменований. Тем временем заговорщики нервничали в здании сената, ожидая прихода Цезаря. В конце концов они послали Децима Брута, чтобы тот нашёл диктатора и уговорил его посетить заседание. Дециму удалось убедить Цезаря в том, что он им очень нужен, и диктатор вышел из дома. В версии Плутарха один раб пытался предупредить Цезаря о заговоре, но не смог приблизиться к нему из-за собравшейся у его дома толпы – замечательная кинематографическая деталь.

Наконец на закате дня Децим, Цезарь и Антоний добрались до здания, в котором заседал сенат. До начала заседания Цезарь (как его
инициатор) должен был совершить жертвоприношение, чтобы узнать, угодно ли заседание богам. Такова была традиция.

Жертвоприношение, однако, принесло дурные вести: боги велели сенаторам разойтись. Они принесли в жертву ещё одно животное и взглянули на его внутренности. Тот же ответ. Забили и третью жертву, но благоприятных знамений так и не дождались.

По версии Аппиана, Цезарь не хотел раздражать сенаторов и решил пренебречь знамениями. У Николая Цезарь собирался вернуться домой, но Брут упрекнул его в трусости. Видимо, у Цезаря, прямо как у Марти Макфлая [Персонаж кинотрилогии Р. Земекиса «Назад в будущее»], это было слабое место, потому что упрёк сработал. Цезарь вошёл в здание сената, а Антония Децим Брут отвёл в сторону, предложив ему обсудить какое-то срочное дело наедине. Когда Цезарь поднимался по ступеням, его, как обычно, окружила толпа просителей. Один из них сунул ему в руку какую-то записку, умоляя немедленно прочесть её, чтобы спасти свою жизнь. Цезарь пошёл дальше.

Здание, в котором заседал сенат, было пристроено к театру Помпея. Более того, его тоже построил Помпей, пока Цезарь покорял Галлию. Это было величественное сооружение, символ власти римского сената – и в центре этого святилища возвышалась статуя Помпея. Внутри Цезаря давно уже ждали три сотни сенаторов. Когда он вошёл, все они немедленно встали, а некоторые из них сразу же приблизились к диктатору. Зал заседаний сената не был похож на его телеверсии, где среди белоснежных тог и колонн царит молчаливое достоинство. Это было оживлённое, шумное место. Цезарь шёл к своему роскошному трону, не подозревая, что Антоний задержался у входа, а заговорщики уже приступили к исполнению своего плана. Один из них, по имени Тиллий Цимбр (имя довольно дурацкое), бросился перед Цезарем на колени, умоляя диктатора вернуть из изгнания его брата. Цезарь отклонил его просьбу; тогда Цимбр схватил диктатора за край тоги. Тем временем остальные заговорщики приблизились к трону. Цимбр сдёрнул с Цезаря тогу, обнажив его шею и подав сигнал остальным.

Если верить Светонию, Цезарь был оскорблён действиями Цимбра и закричал: «Это уже насилие!» А у Аппиана сам Цимбр кричит: «Что вы медлите, друзья?» Во всех остальных версиях первый удар наносится без предупреждения. Первый удар нанёс Каска; он подошёл к Цезарю со спины и целился в шею, но промахнулся и вонзил свой кинжал диктатору в плечо. Так началось убийство.

В разных источниках Цезарь по-разному реагирует на нападение. Если верить Николаю, Цезарь молча вскочил и тут же был пронзён мечом брата Каски. У Светония Цезарь схватил Каску за руку, в которой тот всё ещё держал окровавленный кинжал, и воткнул в неё палочку для письма, но тут его ударил кто-то ещё. В версии Плутарха Цезарь не просто хватает Каску за руку, он геройски останавливает лезвие меча, выкрикивая проклятия в адрес Каски, и только после этого его атакует второй брат. У Аппиана Цезарь стоя трясёт Каску, швыряя его по комнате, и тем самым подставляет под удар свой бок. Наконец, в версии Диона Цезарь наименее агрессивен и наиболее жалок: он не успевает отреагировать и сразу же оказывается под градом ударов.

В большинстве источников гибнущий Цезарь описан как дикий зверь, атакуемый со всех сторон, потрясённый, истекающий кровью и в конце концов поскальзывающийся и падающий к ногам статуи своего врага Помпея. У Светония, Диона, Плутарха и Аппиана последнее, что успевает сделать диктатор – закрыться собственной тогой. Только Светоний и Дион приводят его последние слова, произнесённые не по-латински, а по-гречески: καὶ σὺ, τέκνον. В переводе это значит «И ты, дитя». Уже Шекспир вложил в его уста латинское (по-видимому, зрители времён Тюдоров древнегреческим владели неважно) et tu, Brute? – знаменитое «И ты, Брут?». Гай Юлий Цезарь умер, получив двадцать три колотые раны, лёжа в луже крови – своей и чужой – на полу здания, где заседал сенат.

После убийства начался хаос: сперва прощение, затем гнев, затем прибытие Октавиана и его решение отомстить Кассию и Бруту. Римские аристократы разошлись в своих оценках случившегося. Цицерон, к примеру, открыто поддержал убийц. В трактате «Об обязанностях», написанном гораздо позднее, он приравнивал убийство тирана к ампутации конечности, поражённой гангреной. По мнению Цицерона, убийство Цезаря не было убийством, потому что, становясь тираном, человек отказывается от человеческого естества. Событие печальное и неприятное, но – не убийство. Разумеется, нужно помнить, что сам Цицерон убил Катилину, объявив его врагом государства, без суда и вопреки доводам Цезаря: так что защищал он не только убийц последнего, но и себя самого.

Один из друзей Цицерона, Гай Маций, придерживался иного мнения. Маций полагал, что Цезарь был последней надеждой республики, и вопрошал: «если он, при таком уме, не находил выхода, кто теперь найдёт?» Мацию было не до цицероновского философствования. Может быть, с точки зрения этики тирана в самом деле следовало убить, но в сложившейся ситуации убийство Юлия Цезаря было скверной идеей. А Брут тем самым ещё и предал друга – это Мацию казалось неприемлемым.

И подобные споры велись повсюду, в каждом доме и на каждой улице.

Восприятие случившегося быстро менялось. В первые дни после убийства казалось, что всё будет так, как и хотели убийцы: сенат во главе с Антонием даровал им прощение. На короткий период их мотивы сочли благородными. Убийцы не подлежали наказанию, потому что не совершили ничего наказуемого. Но мир длился недолго. Вопреки желаниям убийц и вразрез с их целями, Сенат удостоил Цезаря публичных похорон. На похоронах друзья убитого выставили его восковую фигуру на ложе из слоновой кости, украшенном золотом и задрапированном пурпуром. На статуе была одежда, в которой Цезарь умер – запачканная кровью туника в центре торжественного святилища. Посыл был ясен: у нас отняли нашего священного и любимого Цезаря. Антоний воспользовался правом произнесения надгробной речи, чтобы зачитать список высших почестей, дарованных Цезарю постановлением сената, и данную сенаторами клятву защищать Цезаря. В этот момент общественное мнение о смерти диктатора изменилось: в глазах римского народа она стала настоящим убийством. И народ пришёл в ярость.

Кассий и Брут не осознавали или по наивности не принимали во внимание то, что в результате убийств сенаторов, уличных расправ, одобрявшихся властями, незаконных смертных приговоров и гражданских войн мир вокруг них изменился. Они думали, что станут героями, как древний Брут, свергший последнего царя, но забыли, что тот Брут сверг царя с одобрения и при помощи (почти) всех остальных сенаторов, обратившись к народу на форуме. Тот Брут не строил тайные планы в тихих комнатах, перешёптываясь со столь же напуганными друзьями. Большая часть сената объединилась, чтобы убить Тиберия Гракха; ещё больше было тех, кто довёл до самоубийства его брата. За сто лет, в течение которых сенаторы собственными руками убивали людей и гордились этим, многое поменялось. Даже Милону пришлось отвечать за убийство Клодия в суде, а ведь Клодий при жизни не пользовался популярностью. Среди сенаторов не было прежнего единства, а народ уже не чувствовал себя столь униженным и обездоленным. Два века убийств создали новый мир, и убийцы Цезаря, кажется, поняли это последними.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство в римском праве

Новое сообщение ZHAN » 09 июн 2022, 21:26

Давным-давно, в середине II века н. э., десятилетняя девочка по имени Юлия Рестута шла по улице Салоны, столицы римской провинции Далмация (нынешняя Хорватия). Вот уже несколько столетий Салона была римским городом, богатым и мирным. По-видимому, её жителям казалось, что в таком месте богатые десятилетние девочки могут разгуливать сами по себе до самого вечера. Мы знаем, что Юлия Рестута была богатой, потому что эта прогулка оказалась для неё последней. В тот день на улице на Юлию напали неизвестные. Они схватили её, сорвали украшения с её шеи, запястий и пальчиков и скрылись, оставив позади искалеченное окровавленное тельце. Юлия Рестута погибла от рук неизвестных грабителей. Её убитые горем родители-богачи сделали единственное, что было в их силах: воздвигли огромный надгробный камень [он находится в археологическом музее Загреба (Хорватия)], изложив на нём эту трагическую историю. Надпись под крохотным скульптурным портретом девочки гласит:
«Божественным душам умерших и несчастнейшей Юлии Рестуте, десяти лет от роду, убитой ради украшений родители Юлий Рестут и Статия Пудентилла [посвятили]».
Такие убийства не встречаются на страницах анналов и книг, из которых мы черпаем большую часть сведений о том, что сегодня именуется историей Древнего Рима. Если бы не богатство родителей Юлии, позволившее им купить кусок камня и заплатить резчику, её смерть затерялась бы во тьме веков.

То же самое можно сказать и о Приме Флорентине, которой было шестнадцать, когда её муж Орфей утопил её в Тибре, и о Домицилле, которой было четырнадцать (и которая всего четыре месяца как вышла замуж), когда её похитили и убили некие «уроженцы Понта», и о Граттии, убитом разбойниками на Соляной дороге между Римом и Труентином. Эти люди не были ни сенаторами, ни детьми сенаторов, они не играли заметной роли в римской политике, не являлись потомками древних аристократических родов, не владели огромными поместьями в Америи и не дружили с консулами. Они принадлежали к числу тех, кто, по выражению писательницы Джордж Элиот,
«честно прожил незаметную жизнь и упокоился в забытых могилах».
[Джордж Элиот, «Мидлмарч».]

Их родителям всего лишь хватило средств, чтобы установить монумент в честь покойных детей – и тем самым вписать их имена в историю. Причём в некоторых из этих надписей увековечены обстоятельства их смерти – а порой и её виновники – что нам, людям другой эпохи, может показаться немного странным. Мы ничего не знаем о Приме Флорентине, кроме того, что её убил собственный муж. Мы ничего не знаем о Юлии Рестуте, кроме того, что она стала жертвой грабителей. Кажется, что эти эпитафии создавались только для того, чтобы привлечь внимание к ужасным обстоятельствам их гибели. Возможно, так оно и было.

Не исключено, что родственники Юлии, Примы и Граттия не получили никакого удовлетворения, кроме этих эпитафий. Только так они могли заставить бесчувственную вселенную услышать их горестные стоны. Родители Примы смогли назвать и покрыть позором того, кто её убил, но вполне вероятно, что наказан он не был. Люди, убившие Юлию Рестуту, и разбойники, расправившиеся с Граттием, наверняка скрылись от правосудия.

В римском мире не существовало ни государственной полиции, которая вела бы расследования, ни прокурорской службы, которая предъявляла бы обвинения по уголовным делам. Не было ни тюрем для длительного содержания осуждённых, ни государственных адвокатов. Имелась лишь система самопомощи, вынуждавшая семьи жертв расследовать дела и преследовать виновных, а в некоторых случаях – даже наказывать их.

Упомянутые выше убийства проливают свет на две юридические проблемы, существовавшие в Древнем Риме.

Во-первых, на протяжении удивительно долгого времени в римской правовой системе убийство преступлением не считалось. Я имею в виду, что римскому государству не было никакого дела до того, когда, как и почему его граждане убивали друг друга. Во всяком случае, оно демонстрировало безразличие к этим вопросам. Потребовалось несколько веков общественного, культурного и правового развития, чтобы оно постепенно начало проявлять интерес к данной теме.

Во-вторых, римляне так и не разработали понятие убийства, сопряжённого с другим преступлением. Таким образом, даже если бы убийц Юлии Рестуты поймали, их, скорее всего, не судили бы за убийство, если в их намерения не входило её убивать.

Чтобы разобраться в этих проблемах, нам придётся совершить краткий экскурс в историю римского права.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Двенадцать таблиц

Новое сообщение ZHAN » 10 июн 2022, 21:57

В полумифические для Рима времена, на протяжении первых трёх столетий его истории, писаных законов у римлян не было. Что дозволено, а что – нет, решал царь, а после того, как царя изгнали – жрецы. Однако в 451 году до н. э. римляне почему-то сочли, что дальше так продолжаться не может. Будучи людьми прагматичными, они решили учредить специальную комиссию для создания свода законов. Эта комиссия, состоявшая из десяти человек, наделённых консульским империем, подготовила десять таблиц с законами, а через год добавила к ним ещё две. Эти двенадцать таблиц были сделаны из бронзы или из слоновой кости и вывешены на Римском форуме, чтобы каждый гражданин знал свои права и обязанности. Это были своего рода римские Десять заповедей, и речь в них шла в основном о долгах и о судопроизводстве.

Насколько нам известно, первый закон, записанный римлянами на первой таблице эпохального свода, который лёг в основу их цивилизации и всего западного права, гласил:
«Если вызывают [кого-нибудь] на судоговорение, пусть [вызванный] идёт»
[Законы двенадцати таблиц, I.1. Перевод И. И. Яковкина. Цит. по: Хрестоматия по истории Древнего мира. Т. III. Рим. Под ред. акад. В. В. Струве, М.: Учпедгиз, 1953.]

Римляне были прагматиками до мозга костей.

До нас дошли лишь отдельные фрагменты законов двенадцати таблиц, разбросанные по памятникам латинской литературы пяти столетий. Интернет предлагает несколько переводов этого свода, которые кажутся полными, но на самом деле в нашем распоряжении только лишённые контекста отрывки и отсылки к двенадцати таблицам, в большинстве своём чересчур расплывчатые.

Судя по доступным нам выдержкам, в первом своде римских законов отсутствовали абстрактные понятия, а регулировались в основном отношения и взаимодействие между отдельными лицами с акцентом на собственности, а не на морали или этике. Это довольно приземлённые нормы: долги нужно выплачивать в течение 30 дней, судьи должны принимать решения до захода солнца, женщинам нельзя расцарапывать себе щеки на похоронах, за незаконную срубку дерева полагается штраф в 25 ассов [Асс первоначально представлял собой небольшой бронзовый слиток. Когда римляне перешли на настоящие монеты, его ценность резко упала, и он превратился в аналог современной мелочи], и тому подобное.

Интуитивно кажется, что убийство – это тоже взаимодействие между отдельными лицами, требующее законодательного регулирования. Однако, судя по дошедшим до нас фрагментам законов двенадцати таблиц, их авторы предпочитали описывать ситуации, в которых лишать людей жизни позволялось, а не обстоятельства, при которых делать это было запрещено. К примеру, в одном из самых понятных отрывков убийство вора, пойманного с поличным, признаётся правомерным. Кроме этого, подчёркивалось, что отцы обладают правом жизни и смерти в отношении законных сыновей и правом убить ребёнка, родившегося с уродством.

Описаны различные способы, с помощью которых римский суд от имени города-государства мог лишать жизни граждан: их могли сбросить с отвесной скалы, подвергнуть бичеванию, зашить в мешок и утопить в Тибре, как-то умертвить при помощи ремня и чаши (впрочем, может, в этом фрагменте речь вообще не о казни), сжечь заживо, принести в жертву Церере или забить палками (это, кстати, было наказание за сочинение стишков, которые кого-нибудь порочили). За лжесвидетельство сбрасывали с Тарпейской скалы (это вышеупомянутая отвесная скала – утёс с южной стороны Капитолийского холма).

А вот если кто-то выбил свободному человеку зубы, достаточно было просто заплатить триста ассов.

То, что мы сегодня могли бы назвать убийством, упоминается в дошедших до нас фрагментах свода лишь дважды, но и в этих случаях речь идёт о неумышленном и умышленном причинении смерти. Разница между умышленным причинением смерти и убийством, разумеется, в моральной оценке деяния. Убийство – это нечто крайне предосудительное; умышленное причинение смерти – нечто приемлемое и вполне законное. Смертная казнь – умышленное причинение смерти, но ведь не убийство. На основании этих двух свидетельств можно достаточно уверенно утверждать, что двенадцать таблиц не содержали отдельного закона об убийстве.

Первое складывается из двух косвенных упоминаний в текстах Цицерона. В своей речи в защиту человека по имени Туллий он утверждал:
«Кто заслуживает помилования в большей мере <…> чем человек, нечаянно убивший другого? <…> закон двенадцати таблиц гласит: если оружие скорее выскользнуло из твоих рук…»
[Цицерон. «Речь за Марка Туллия», 51. Перевод Ф. Ф. Зелинского. Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Полное собрание речей в русском переводе. Т. 1. СПб.: изд. А. Я. Либерман, 1901.]

Здесь цитата обрывается. Когда источник доходит до нас в таком виде, мне кажется, что история нас просто троллит. К счастью, до нас дошёл и скучнейший трактат «Топика» того же Цицерона, где он долго разглагольствует об Аристотеле, а потом вдруг заявляет:
«Бросить копье – это действие воли, а попасть в кого хочешь – действие судьбы. <…> Что если копьё выскользнуло из рук, а не было брошено?»
На основании этого можно заключить, что в двенадцати таблицах убийством признавалось только умышленное лишение человека жизни, почти как сегодня, хотя специальных терминов тогда ещё не было. Впрочем, это, конечно, не вполне ясно, потому что римских авторов более поздних времён эта тема интересовала меньше, чем законы о долгах и о вырывании волос.

Второе свидетельство обнаруживается во фрагменте комментария к законам двенадцати таблиц, написанного во II веке до н. э. – через целых шесть столетий после их создания – практически анонимным экспертом, которого мы знаем только как Гая. Гай сообщает, что в восьмой таблице из двенадцати что-то говорилось о ядах. Отсюда большинство исследователей делают вывод, что там запрещалось травить ядами людей. Возможно, это даже каралось смертью.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Республика

Новое сообщение ZHAN » 11 июн 2022, 15:24

Вот и всё, что говорилось об убийствах в древнейшем своде римских законов. Десять заповедей состоят из десяти предложений, но даже в них об убийстве сказано больше.

[Для сравнения, в кодексе Хаммурапи – древнейшем своде законов в мире – тоже нет закона об убийстве и тоже очень много говорится о собственности. Так что в этом отношении римляне были не одиноки.]

Из-за Десяти заповедей современным читателям кажется, что писаные законы с древнейших времён содержали нравственные категории, такие как убийство или прелюбодеяние. На самом деле это касается лишь религиозных законов. Римские законодатели поначалу не проявляли особенного интереса к борьбе за нравственность.

Всё изменилось в III веке до н. э., точнее, около 286 года до н. э., когда народный трибун из рода Аквилиев добился принятия путём плебисцита (то есть референдума) закона, названного в его честь Аквилиевым (lex Aquilia).

[В римском праве плебисцитом называлось само постановление, принятое собранием плебеев (такое, как Аквилиев закон).]

Мы знаем об этом законе, потому что он цитируется в позднеантичном тексте – Дигестах Юстиниана. Юстинианом звали византийского императора, правившего в 527–562 годах н. э. Он известен тем, что построил Собор Святой Софии в нынешнем Стамбуле, а также тем, что один из современных ему историков считал его настоящим демоном, и тем, что по его поручению был составлен корпус римского гражданского права. Одним словом, неоднозначное наследие. Важно то, что Юстиниану надоела правовая система, основанная на разрозненных, не всегда удачно сформулированных и зачастую противоречивших друг другу законах, судебных решениях и императорских эдиктах, копившихся со времён Двенадцати таблиц. Поэтому он поручил нескольким правоведам поработать с этим тысячелетним наследием и привести его в порядок. Одним из результатов этого исключительно успешного проекта – демонстрирующего, что ничем не ограниченная власть порой оказывается крайне эффективной – как раз и стали Дигесты – сборник из нескольких тысяч комментариев древних юристов, свидетельствующий о правоприменительной практике в поздней Римской империи. Благодаря ему мы знаем, как применялись и трактовались многие из законов, тексты которых до нас не дошли. Аквилиев закон – один из них, и речь в нём идёт о порче имущества: о том, в каких случаях человек, нанёсший вред имуществу другого человека, должен был заплатить потерпевшему компенсацию. Может показаться, что это не имеет никакого отношения к убийствам – однако в первой же главе данного закона содержалось такое постановление:
«Если кто-либо противоправно убьёт чужого раба, или чужую рабыню, или четвероногое, или скот, то да будет он присуждён дать собственнику столько меди, сколько являлось наивысшей стоимостью этого в данном году».
Как видите, этот закон также касался рабов, которых благородные римские законодатели приравнивали к четвероногим и скоту. Аквилиев закон касался овец, коров, коз и порабощённых людей. Таким образом, с точки зрения современного читателя, привыкшего относиться к каждому человеку как к человеку, этот закон имеет к убийствам самое прямое отношение. В комментариях к данной цитате, общая длина которых превышает семь тысяч слов, римские правоведы перечисляли всевозможные способы убийства рабов, включая детей, и спорили о том, должен или не должен убийца выплачивать компенсацию рабовладельцу в каждом конкретном случае (а также о том, относятся ли к скоту слоны. Пришли к выводу, что нет, не относятся). Вот один из этих гипотетических сценариев:
«Обучавшийся у сапожника мальчик, свободнорождённый сын семейства, плохо выполнял то, что показывал ему сапожник, и за это сапожник ударил мальчика колодкой по голове и выбил ему глаз. Юлиан говорит, что здесь не может быть предъявлен иск об обиде, так как сапожник ударил не для того, чтобы нанести обиду, а в целях напоминания (об обязанностях ученика) и в целях обучения…»
Учитель выбил ученику глаз обувной колодкой: возмутительный поступок, но Аквилиева закона он, заметьте, не нарушает.
«Если кто-либо, нагруженный сверх меры, сбросил тяжесть и убил раба, то применяется Аквилиев закон: от него самого зависело не возлагать на себя такого груза».
Мне нравится этот комментарий – судя по нему, римские законодатели хотели, чтобы каждый всякий раз задавался вопросом: «А если я упаду на раба или на корову, убьёт ли это их?» Но мой любимый гипотетический сценарий – следующий:
«Если во время метания дротиков кто-либо бросил дротик слишком сильно и дротик попал в руку цирюльника, вследствие чего бритва разрезала горло раба, которого брил цирюльник, то отвечает по Аквилиеву закону тот, на ком лежит вина. Прокул говорит, что вина имеется на стороне цирюльника, и, конечно, если он брил там, где обычно происходят игры или ходит много народа, то это нужно вменить ему в вину; хотя неплохо говорится, что если кто-либо вверил себя цирюльнику, поставившему свой стул в опасном месте, то он должен сам на себя жаловаться».
Потрясающая цепочка воображаемых событий – и над этой проблемой ломали голову множество учёных-юристов!

Комментарии к Аквилиеву закону – это описания отвратительных и жестоких происшествий, в результате которых мужчины, женщины и дети, оказавшиеся в рабстве у римлян, могли быть убиты или покалечены – случайно или намеренно. В этих описаниях порабощённых людей бьют, сбрасывают с мостов, травят, закалывают и сжигают. Их растаптывают мулы и пожирают собаки. Это чтиво наподобие дневников Патрика Бэйтмена [персонаж романа Б. И. Эллиса «Американский психопат» (1991)] – омерзительный и унылый перечень повседневных насильственных действий. Неудивительно, что Аквилиев закон воспринимается сегодня как закон об убийстве. Комментаторы даже определили, что лишить кого-либо жизни можно
«мечом, или палкой, или другим орудием, или руками, если лицо задушило другого, или ударом ноги или головы, либо каким угодно образом».
Для римлян, однако, комментарии к Аквилиеву закону были чем-то вроде списка способов, с помощью которых можно сломать стол. Римляне относились к порабощённым людям не как к людям, а как к коровам или овцам. Умышленное лишение раба жизни попадало под этот закон, потому что Рим существовал за счёт рабского труда, рабы были повсюду, иногда их умышленно убивали ни за что ни про что – и на этот случай нужно было обеспечить возмещение ущерба рабовладельцу. Лишение раба жизни не считалось убийством. Убивший раба – мужчину, женщину или ребёнка – должен был всего лишь заплатить владельцу столько, сколько стоил убитый. Потерпевшим считался владелец, именно его потери должны были быть компенсированы. Жизнь раба ценности не имела – в отличие от его труда.

В последующие две сотни лет новых законов о лишении людей жизни не издавали, пока в 81 году н. э. диктатор Сулла не изменил ситуацию раз и навсегда. Сулла вышел победителем из десятилетнего противостояния с Гаем Марием, в результате чего и стал диктатором. В Римской республике так называлось должностное лицо, избиравшееся на короткий срок при чрезвычайных обстоятельствах. Диктатура была чем-то вроде военного положения: целый год [Среди историков нет единого мнения о том, сколько длилась диктатура Суллы. До него диктаторы обычно избирались на шесть месяцев или сохраняли полномочия до тех пор, пока не будет выполнена поставленная перед ними задача] в руках диктатора находилась абсолютная власть, и он мог принимать любые законы, какие ему заблагорассудится. Сулла поставил перед собой три главные цели: ограничить демократию, сосредоточить власть в руках сената и устранить как можно больше оппонентов. Для этого он казнил 400 сенаторов и 1600 всадников и одновременно издал первый настоящий закон об убийстве. По-латински он называется lex Cornelia de sicariis et veneficiis, что можно примерно перевести как «Корнелиев закон о людях, которые носят мечи, и о чародеях». В результате затеянной Суллой централизации власти отношения между римским государством и римским народом коренным образом изменились. Римское государство впервые решило вмешаться в то, что прежде считалось частным делом отдельных семей. У римлян впервые появился закон о жизни и смерти свободных граждан. В Риме изобрели убийство.

Я немного преувеличиваю (уж извините). Строго говоря, постоянный суд по делам о нападениях вышеупомянутых людей с мечами был учреждён еще в 122–124 года н. э., во времена Гая Гракха. Постоянные суды появились в Риме в 149 году до н. э., потому что большое количество людей из провинций стекались в город с жалобами на наместников, которые зачастую оказывались не обещанными безупречными управленцами, а банальными ворами, душегубами и вымогателями, не упускавшими ни малейшей возможности поживиться за счёт жителей завоёванных земель. Из-за обилия жалоб создавать временные судебные комиссии для рассмотрения каждого конкретного дела стало решительно невозможно. Провинциалов, обвинявших наместников в том, что те разграбляли их храмы и насиловали их дочерей, было столько, что пришлось учредить новый орган судебной власти. Позднее трибуны пользовались этим прецедентом для организации постоянных судов, рассматривавших другие особо важные категории дел. И Гай Гракх, по-видимому, счёл дела о нападениях вооружённых головорезов достаточно важными и неотложными.

Учёные много спорят о том, рассматривались ли в этих судах дела убийц-«любителей» или в них судили только «профессионалов». Но это сугубо профессиональный и ужасно скучный спор, и возник он только потому, что описания процессов, проводившихся в этих судах, до нас не дошли, так что мы понятия не имеем, что они собой представляли. А потому в нашем кратком обзоре мы их просто проигнорируем. Если верить главному юридическому источнику – Дигестам Юстиниана – убийство изобрёл Сулла. И речь о довольно специфическом убийстве.

Мы знакомились с формулировками законов об убийстве, действующих в англоязычных странах. Их авторов, если вы помните, больше интересует, каковы были намерения убийцы и находился ли он в здравом уме, а не детали самого преступления. Сулла же считал, что важнее всего как можно подробнее описать действия, которые он решил запретить, и объявил вне закона убийство путём умышленного поджога, путём лжесвидетельства, путём подталкивания других к лжесвидетельству, путём вынесения заведомо несправедливого смертного приговора в суде, в том числе за взятку, и при помощи яда. Это не очень похоже на знакомые нам законы об убийстве. Данный закон был направлен против римских аристократов, которые по завершении кровавой войны сводили счёты друг с другом при помощи судов и вооружённых группировок. И Сулла хотел прекратить это, чтобы расправляться с врагами при помощи судебной системы мог только он сам.

Корнелиев закон рисует картину противостояния напуганных и мстительных представителей знати, десять лет убивавших друг друга на полях сражений, но так и не забывших старые обиды. Он свидетельствует о многочисленных пороках судебной системы, о наводнивших Рим отравителях и бандах.

Сулла собирался со всем этим покончить. Его закон – это не абстрактный правовой акт, который можно использовать в различных ситуациях, чтобы отличать убийства от случаев причинения смерти по неосторожности. Это весьма специфический закон, разработанный с учётом особенностей весьма специфического периода римской истории. Вышло так, что его продолжали применять даже после того, как республика рухнула, а на её месте возникла имперская система. Ведь именно в законах Суллы впервые была сформулирована идея государственного вмешательства в дела частных лиц.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Империя

Новое сообщение ZHAN » 12 июн 2022, 16:49

До Адриана (правил в 117–138 годах н. э.) ни один из императоров не издавал юридических актов, касающихся убийства. Ни Август, ни Веспасиан, ни Траян не удосужились сказать римлянам: «не убивайте людей намеренно!» Просто это не входило в их компетенцию. Эдикт Адриана представляет собой довольно небрежное, но весьма заметное вторжение римского государства в жизнь и деятельность частных лиц. Вот его текст:
«…того, кто убил человека, можно оправдать, если он совершил это не с намерением убить, и должен быть осуждён как человекоубийца тот, кто не убил человека, но ранил, чтобы убить».
Таким образом, Адриан впервые в римской истории признал преступлением покушение на убийство – это его достижение явно недооценено.

Рассмотренные нами законы действовали на протяжении нескольких столетий римской истории – пожалуй, я перечислил всё самое важное, и почти всё, что касается тех убийств, о который пойдёт речь. Разница в том, что до Адриана в римском праве жертвой жестокого преступления против личности считалось частное лицо, а не государство. Я живо представляю себе, дорогой читатель, как вы закатываете глаза при виде этого до боли очевидного утверждения: ведь в повседневном общении мы и сегодня называем жертвой того, кто был убит, а родственниками жертвы – членов его семьи. Но государство смотрит на произошедшее иначе. С их точки зрения, в каждом деле об убийстве есть как минимум две жертвы: сам человек, лишённый жизни, и достоинство государства.

Человек, которого пронзают ножом, становится жертвой насилия, а государство – жертвой посягательства на его право контролировать поведение своих граждан. Поэтому уголовное дело возбуждается именно государством. Жертва убийства или покушения на убийство не может отказаться от выдвижения обвинения против преступника, потому что, будучи одной из его жертв, не является единственной жертвой. Ну, ещё и потому, что обычно к этому моменту жертва уже мертва. В любом случае решение о возбуждении уголовного дела принимает государство, и в суде по такому делу выступает государственный обвинитель – потому что уголовные преступления наносят государству ущерб.

В Риме, однако, убийство не считалось преступлением – в том смысле, что государство не было заинтересовано ни в его расследовании, ни в преследовании виновных. Римские сенаторы не занимались сыском. Римскому государству не нужны были прокуроры; оно не считало – по крайней мере, пока им не начали править императоры – что человек, задушивший жену или заколовший личного врага, нанёс ему, государству, ущерб, бросил ему, государству, вызов. Убийство считалось личным делом убитого и убийцы. А восстановление справедливости было личным делом родственников жертвы, которые могли сами провести с виновником серьёзную беседу или нанять адвоката и вызвать виновника в суд. Таким образом, в римском мире привлечение убийцы к ответственности напоминало не детективные сериалы, а разбирательство с водителем незастрахованной машины, который врезался в вашу, и которого вам приходится тащить в суд мелких тяжб, чтобы он оплатил вам установку нового бампера. Расследование убийства и привлечение к ответственности виновного ложилось на плечи родственников и друзей убитого.

Сохранившиеся законы свидетельствуют, что развитие представлений об убийстве как о преступлении, наносящем ущерб государству, шло параллельно превращению римского государства в централизованную абсолютную монархию, опирающуюся на армию. Это не совпадение. По мере того как вся власть в государстве сосредотачивалась в руках одного-единственного человека, императора, государство ограничивало права семьи и отдельной личности. Насилие – за исключением насилия, осуществлявшегося самим императором и его представителями – стало представлять угрозу эффективному управлению империей. Это, конечно, не значит, что прежде римляне спокойно относились к убийствам. Они просто не считали, что государство обязано преследовать убийц – разве что в особых случаях, например, когда дело касалось кого-то очень богатого и знаменитого, или когда одновременно гибло много людей. В иных обстоятельствах эта ответственность возлагалась на родственников жертвы, и всё зависело от их желаний и возможностей.

Из этого правила есть только любопытное исключение – паррицид. Его часто путают с патрицидом, то есть отцеубийством; паррицидом, однако, считается убийство любого предка – любого члена семьи, принадлежавшего к старшему (по отношению к убийце) поколению. Более того, в римском праве паррицидом считалось убийство любого члена семьи, включая патронов. Паррицид – это единственный вид убийства, который однозначно упоминался в двенадцати таблицах. Римляне верили, что первый закон о нём принял ещё второй царь Рима, Нума. Римляне, в отличие от представителей почти всех современных обществ, крайне редко преследовали по закону убийц незнакомцев – и при этом испытывали особый, глубоко укоренившийся в культуре страх перед убийством одного члена семьи другим.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство в семье. Росций

Новое сообщение ZHAN » 13 июн 2022, 19:18

О том, как римляне боялись, что их убьют собственные дети – под римлянами здесь имеются в виду римские аристократы мужского пола – историки писали так много, что эта тема кажется страшно банальной. В 1999 г. известнейший французский историк Поль Вен назвал паррицид объектом римского «национального невроза». Весьма удачное определение. В Дигестах цитируется закон, изданный, когда Римом правил Помпей – в нём даётся определение гораздо более точное и невероятно нудное:
«…если кто-нибудь убьёт отца, мать, деда, бабку, брата, сестру, двоюродного брата по отцу, двоюродного брата по матери, брата отца, брата матери, сестру отца, двоюродного брата по сестре матери, двоюродную сестру по сестре матери, жену, мужа, зятя, тестя, отчима, пасынка, падчерицу, патрона, патрону… Но и мать, которая убьёт сына или дочь, терпит наказание по этому закону, и дед, который убьёт внука, и кроме этого тот, кто купил яд, чтобы дать отцу, хотя бы и не смог дать».
Исключительно подробный перечень! А главное, гораздо более подробный, чем бесполезные законы об убийстве людей, не относящихся к членам семьи. За пределами этого закона, однако, мы не встретим упоминания убийств двоюродных братьев по матери или бабушек. И такое случалось, но подобные дела не входили в число самых громких.

По-видимому, в обычной речи под паррицидом всё же понималось отцеубийство – подобно тому, как мы называем убийством любое лишение человека жизни. Когда-нибудь историки будут путаться, сравнивая точные формулировки наших законов с текстами, в которых мы разными терминами обозначали одно и то же. Во всяком случае, почти во всех римских текстах, где встречается термин «паррицид», речь идёт об убийстве отца – в прямом или переносном смысле. Ничего отвратительнее отцеубийства римляне не могли и вообразить, поэтому – чтобы ещё больше запутать историков – они иногда называли этим словом измену родине. Мы, однако, сделаем вид, что паррицид – это то же, что патрицид, то есть убийство родителей, или, на худой конец, братьев, сестёр и патронов. И не будем вчитываться в законы слишком внимательно. В противном случае придётся потратить примерно двадцать тысяч слов на объяснение всех этих латинских терминов, а это, честно признаюсь, очень тяжело и скучно. Примерно как ставить пломбу. Так что не будем об этом. Пойдём дальше.

Главная проблема с парри-/патрицидом заключается в том, что большинство повествующих о нём источников относятся ко временам заката республики, то есть к достаточно короткому историческому периоду, в ходе которого в римской культуре и политике происходили большие перемены, пока люди, называвшие себя отцами отечества, закалывали друг друга на улицах. Ещё одна проблема связана с тем, что почти все тексты, в которых упоминается паррицид, представляют собой образцы риторики или вовсе описывают гипотетические ситуации. Такие источники по определению далеки от какой бы то ни было реальности. Это ставит под сомнение наше представление о том что римляне как культурная группа боялись паррицида, подобно тому, как мы боимся коллег Теда Банди и «убийц из Золотого штата».

[Имеется в виду серийный убийца Джозеф Джеймс Деанджело.]

Доказательством того, что паррицид был для римлян «национальным неврозом», служит наказание, которое они придумали для отцеубийц. Это, возможно, одно из самых зловещих римских изобретений. По-латински оно называлось culleus или poena cullei. В наши дни ему регулярно посвящают статьи-кликбейты с заголовками в стиле «От этой римской казни вас затошнит!». Знанием о нём можно блеснуть в разговоре с незнакомцами в пабе, так что записывайте. Если верить Дигестам, человека, обвинённого в отцеубийстве, сначала били розгами цвета крови (наверное, они их красили, я не знаю), а затем зашивали в мешок. Вместе с ним в мешок зашивали собаку, петуха, змею и обезьяну, а потом мешок бросали в море.

Представьте себе ужас человека, оказавшегося в мешке с напуганной собакой и добавьте к этому чудовищный клубок из петуха, обезьяны и змеи, не говоря уже об утоплении. У римских писателей эта картина вызывала ни с чем не сравнимый страх – а если римлян что-то пугало, значит, это действительно страшно. Сенека Старший писал, что живо представляет себе и мешок, и змею, и бездну, но я не рекомендую вам следовать его примеру, а то вы потом не сможете уснуть. До конца не ясно, использовались ли животные на самом деле, или наказание заключалось всего лишь («всего лишь») в зашивании в мешок и утоплении. Некоторые вообще сомневаются, что оно существовало, но это сомнения престарелых поклонников Цицерона, выдающих желаемое за действительное. Лично мне достаточно этих строк Сенеки и слов брата самого Цицерона, утверждавшего, что он таким образом казнил двух человек (даже не римлян), будучи проконсулом в Смирне. Велика вероятность, что эту казнь приводили в исполнение как минимум несколько раз. Кстати, римляне каждый год приносили в жертву собак, так что от них можно ожидать любой мерзости. Жуткие люди.

Честно говоря, мы понятия не имеем, какой смысл несли животные. Кто знает, о чём думали эти римляне! Смысл использования мешка раскрыл Цицерон в одной из своих судебных речей. Дело было не в садизме, а в стремлении оградить сами стихии – землю, небо и воду – от соприкосновения с презренным телом отцеубийцы. Вместе с тем и преступник лишался самого основного – свежего воздуха, животворной земли и очистительной воды, символизировавших свободу и непорочность. Даже его кости, писал Цицерон, не найдут себе покоя, когда их выбросит на берег. И, конечно, отцеубийца не мог рассчитывать на почести, которые римляне оказывали покойным. Его навеки изолировали от всего хорошего и естественного – столь ужасным казалось совершённое им злодеяние.

По-видимому, римляне придумали такое отвратительное наказание за паррицид просто потому, что испытывали отвращение к самому паррициду. Это преступление пугало их так сильно, что казалось им непостижимым – и при этом они не могли перестать о нём рассуждать. Римляне относились к отцеубийцам, как мы относимся к Джону Венеблсу и Мэри Белл.

[В 1993 г. Джон Венеблс и Роберт Томпсон, которым тогда было по десять лет, замучили до смерти двухлетнего Джеймса Балджера. Позже Венеблс был обвинён в хранении детской порнографии. Таким образом, он входит сразу в две наиболее ненавистные категории современных преступников. Задолго до Венеблса, в 1968 г., Мэри Белл, также в возрасте десяти лет, задушила двух младенцев. Её можно причислить и к женщинам-убийцам, и к убийцам детей, и к женщинам-убийцам детей – все эти категории издавна вызывают особое осуждение.]

С точки зрения Цицерона, отцеубийство было нарушением фундаментальных норм человеческой жизни на всех уровнях – личном, культурном, религиозном. Паррицид не просто расстраивал римлян, он их оскорблял; убийство родителей считалось практически святотатством. Во многих римских исторических трудах, написанных в конце республиканского и в начале императорского периода, среди бесконечных описаний войн и политических процессов неожиданно упоминается первый человек, казнённый «в мешке». Дело было в 101 году до н. э. Звали его Публиций Маллеол, и единственное, что мы о нём знаем, – то, что он с помощью нескольких рабов убил родную мать. Это преступление потрясло римлян настолько, что они писали о нём снова и снова, хотя в деталях разные источники, как обычно, расходятся. Ливий называет Маллеола первым человеком, которого подвергли особой казни «в мешке». А у христианского историка Орозия можно встретить милое, но довольно неубедительное утверждение о том, что до Маллеола никто в Риме никогда не убивал родную мать. За столько веков – ни одного матереубийства! Видимо, весь город был потрясён случившимся, да так и не оправился от потрясения.

Однако (всегда приходится говорить «однако») римляне редко приводили подробности жизни людей, убивших своих родителей. Может быть, подобные преступления и впрямь совершались нечасто – или в действительности не вызывали большого резонанса. Один из самых известных случаев паррицида – история братьев Клелиев, обвинявшихся в том, что они убили отца в его постели. Как именно его убили, неясно, однако Валерий Максим, пересказавший эту историю в своей замечательной книжке знаменитых изречений и деяний, сообщает, что на теле нашли ужасные раны, а вокруг было много крови, так что вряд ли несчастного просто задушили подушкой. Тело Клелия-старшего обнаружили, когда кто-то вошёл в его спальню и увидел на одной её половине кровавое месиво, а на другой – обоих братьев, мирно спавших в своих кроватях.

Удивительно, конечно, что два взрослых и богатых человека делили спальню с отцом, но римлян смутило вовсе не это. Кроме трёх мужчин, в спальню больше никто не входил, и никаких посторонних подозреваемых не обнаружили. Может показаться, что исход дела очевиден, вот только с римским правосудием ни в чём нельзя быть уверенным. Судья решил полностью оправдать братьев на том основании, «что в естестве быть то не может», чтобы убившие отца дети после этого спокойно уснули. Кажется, никому и в голову не пришло, что единственная альтернативная версия событий заключается в том, что двое мужчин спали как убитые, когда кто-то пробрался в комнату, напал на их отца всего в нескольких метрах от их постелей, забил его насмерть и скрылся. Мне кажется, это несколько менее вероятно, чем то, что они решили вздремнуть после отвратительной расправы над отцом. Но римлянам казалось, что отцеубийство – это так жутко и неестественно, что уснуть после него физически невозможно.

Однако самый известный «отцеубийца» из тех, сведения о которых дошли до нас, вообще никого не убивал. Его звали Секст Росций, и его отца звали точно так же, поэтому, чтобы не путаться, будем называть его просто Росцием, а его отца – просто Секстом (на самом деле, как водится у римлян, всё ещё сложнее – в деле были замешаны ещё два Росция, причём и того, и другого звали Тит Росций, за что я заранее извиняюсь). В нашем распоряжении так много информации о Росции и о его отце, потому что Росций нанял Цицерона в качестве защитника в суде, а Цицерон был так доволен собственной речью, что отшлифовал её и опубликовал. Сейчас вы поймёте почему.

Секст был уважаемым землевладельцем из Америи, города в Умбрии, который теперь называется Амелия. Типичный большой человек в маленьком городе: у него было достаточно денег, чтобы доминировать в округе, его поместье оценивалось в шесть миллионов сестерциев, и он располагал кое-какими связями в Риме – но по меркам римских аристократов Секст был нищим свинопасом, не более. Для сравнения, поместья самого Цицерона, относительно скромные с учётом его положения в обществе, стоили целых десять миллионов сестерциев. В своём родном городе Секст по неизвестной причине постоянно враждовал с одним из соседей, отставным гладиатором Титом Росцием Капитоном, и с его учеником, Титом Росцием Магном (клянусь, римские имена посланы мне в испытание). Единственный сын Секста, Росций, был – если верить его адвокату – скромным и трудолюбивым молодым человеком, эффективно управлявшим америйскими поместьями и ценившим простые радости сельской жизни.

Консулами 80 года до н. э. были Луций Корнелий Сулла и Квинт Цецилий Метелл Пий. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как Сулла «отказался» от диктатуры. Рим ещё пребывал в шоке от войны, а поведение Суллы после победы породило жуткую паранойю. Он придумал так называемые проскрипции – это был эвфемизм для обозначения списков людей, которые Суллу раздражали, поэтому он конфисковывал их имущество, а их самих убивал. Солдаты Суллы охотились за проскрибированными по всей Италии. Угроза нависла над всеми, кто когда-либо враждовал с Суллой, но вдобавок он использовал проскрипции как источник дохода, так что даже те, кто всегда его поддерживал, не чувствовали себя в безопасности. Атмосфера в Риме царила напряжённая и гнетущая. Все подозревали всех, поэтому Секст поехал в Рим, чтобы напомнить всем, каким преданным сторонником Суллы он был с самого начала. Всё шло хорошо, пока одним прекрасным вечером Секст не оказался рядом с банями, возвращаясь со званого обеда у друга. Может, он просто пренебрёг элементарными мерами безопасности, решив прогуляться по тёмным улицам, а может, он перебрал на обеде фалернского вина. Вечер был ещё не поздний – всего час как стемнело – может быть, ему хотелось воздухом подышать. Как бы то ни было, его увеселительную прогулку по разорённому войной городу прервал убийца, вонзивший кинжал в его мягкий и полный живот.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Росций

Новое сообщение ZHAN » 14 июн 2022, 21:04

Кто-то нашёл его тело, забил тревогу и послал в Амелию гонца, вольноотпущенника по имени Маллий Главция – по-моему, идеальное имя для злодея! По идее, Главция должен был немедленно сообщить о смерти Секста его сыну, Росцию, но всё вышло иначе. Главция оказался приспешником Тита Магна и отправился к Титу Капитону, заклятому врагу убитого. Каждый подающий надежды Коломбо и даже обычный сонный коп сразу бы подметил здесь две вещи: во-первых, в момент убийства Росций находился в Америи, почти в 100 км от Рима, а во-вторых, первыми об убийстве узнали враги Секста. Третья улика, которая нашим современникам показалась бы неопровержимой – окровавленный кинжал, бывший при Главции, когда он добрался до Америи.

Если вы теперь удивляетесь, как это элементарное дело оказалось в главе о паррициде, значит, вы невнимательно прочли предыдущую историю.

Не успел Секст умереть, как он был таинственным образом задним числом внесён в проскрипционный список Суллы. В результате всю его собственность конфисковали у наследников и выставили на торги. Приобрёл её – по бросовой цене в 2000 сестерциев – один из вольноотпущенников Суллы, Хрисогон, который – по удивительному совпадению – отвечал за составление проскрипционных списков. И, чтобы всё выглядело совсем уж подозрительно, половину этой собственности он отдал двум нашим Титам. Всё произошло так быстро, что – опять-таки, если верить Цицерону – Тит Магн явился в дом Росция в день похорон его отца и выгнал Росция прежде, чем тот успел одеться. За несколько дней из сына богатого землевладельца Росций превратился в осиротевшего бездомного нищего. Если верить Цицерону. Честно говоря, я сомневаюсь, что он убежал из дома голым. Как бы то ни было, в конце концов он оказался в доме Цецилии Метеллы, напыщенной родственницы коллеги Суллы по консульству.

Жителям Америи всё это не понравилось. Секст был местной знаменитостью, их господином де Винтером [Персонаж романа Д. Дюморье «Ребекка» (1938)], а его убили на улице, как собаку. Но особенно их расстроило то, как обошлись с Росцием. Поэтому они отправили делегацию к Сулле и попросили его вмешаться. Сулла выслушал их, и как настоящий диктатор, отказавшийся от диктатуры, признал их правоту, вычеркнул Секста из списка своих врагов и пообещал вернуть всю собственность Росцию.

Время ликовать? Как бы не так. Титы очень, очень хотели оставить эти дома себе. Но, поскольку Росций теперь жил у одной из самых знаменитых семей Рима, находился под охраной и наверняка не был таким уж толстым, они не могли взять и заколоть его, как отца. Тогда-то им и пришёл в голову замысел, который Цицерон называет безумием: обвинить самого Росция в убийстве отца, чтобы его, в свою очередь, убило государство.

Могу лишь предположить, что обвинение в отцеубийстве казалось им таким ужасным, что, по их расчётам, от Росция должны были отвернуться все друзья, от его дела должны были отказаться все адвокаты, и его, деревенщину в большом городе, должны были казнить на основании голословного обвинения. Звучит смехотворно, но лично я верю, что римский магистрат, председательствовавший в суде – звали его, кстати, Марк Фанний – вполне мог признать Росция виновным, сославшись на то, что никто бы не осмелился выдумать такое чудовищное обвинение. В реальности, однако, эта затея вышла им боком, потому что они не приняли в расчёт Цицерона, чья любовь к собственным речам и к толпам слушателей перевешивала все остальные чувства. Включая отвращение к паррициду.

[Если вы хотите в этом убедиться, пожалуйста, взгляните на первые четыре абзаца его речи в защиту Росция. В них он только и делает, что хвастается собственной смелостью и благородством своего решения взяться за такое сложное и опасное дело.]

Для молодого Цицерона это был шанс произвести настоящий фурор в Риме. В 80-м году до н. э. ему было всего 27 лет, он был «новым человеком» в сенате, новичком из провинции, очень умным, крайне самолюбивым и исключительно амбициозным. В узких кругах он был известен как талантливый начинающий оратор. Он взялся за дело Росция, чтобы все важные люди Рима узнали имя Марка Туллия Цицерона. И в этом он преуспел. В своей речи – хоть и ясно, что он переписал её позднее – Цицерон блестяще и безжалостно громит позицию обвинения со всех возможных сторон.

Несмотря на многочисленные недостатки своего характера, Цицерон действительно был впечатляющим оратором. Даже просто читая текст этой речи спустя 2099 лет после выступления двадцатисемилетнего Марка, можно почувствовать едкость его колких нападок и представить себе реакцию толпы на каждый из ударов, после которых от доводов его оппонента осталось сплошное грязное месиво. Выступал он часа два, не меньше, но для слушателей это наверняка было сплошное удовольствие: они думали, что увидят, как какого-то провинциала зашьют в мешок – отличное развлечение для римлян – а вместо этого на их глазах родилась звезда римской политики, которой суждено было гореть очень долго.

Это очень длинная речь. Многочасовая. Цицерон ничего не оставляет от выдвинутого Титами обвинения, изобличая отсутствие у обвиняемого средств, мотива и возможности для совершения преступления. Он излагает собственную версию о преступном сговоре с целью завладеть домом Росция – в таких подробностях, что его оппонентам явно стало не по себе. Но в основном он говорит о том, что отцеубийство – чудовищная вещь, поэтому люди, разбрасывающиеся такими обвинениями, пятнают сами себя.

Отцеубийство, говорит он, столь ужасно, что содержит в себе все виды вины. Это такое отвратительное и такое исключительное преступление, что его совершение подобно зловещему предзнаменованию. Только одичавший, обезумевший, вконец опустившийся человек может совершить что-то подобное. Даже Ореста, который убил родную мать, чтобы отомстить за отца, до конца жизни преследовали фурии. Убийство отца – это буквально самое худшее, в чём Тит с Титом могли обвинить Росция. Цицерон заставляет их самих и всех слушателей осознать весь ужас их слов и весь ужас наказания, на которое они хотели обречь Росция.

Ясно, что Цицерон выиграл процесс, что он сделал себе и имя, и карьеру. При этом, несмотря на все намёки на зашивание в мешки неназванных преступников, несмотря на все упрёки в их адрес, придуманные позднереспубликанскими риторами, больше ни один реальный римский отцеубийца нигде по имени не упоминается. У нас есть только множество контроверсий – риторических упражнений, в которых разыгрываются гипотетические судебные процессы. Все они написаны преподавателями юриспруденции или всевозможными зазнайками в конце республиканского или в начале императорского периода. И все они, кроме речи Цицерона в защиту Росция, основаны на выдумках. Показательно, что во всех этих выдумках отцеубийство подаётся как самое страшное преступление, а наказание за него – как самое страшное наказание.

Вот замечательный гипотетический сценарий, предложенный Сенекой Старшим: мне очень хочется верить, что он основан на реальных событиях, потому что это настоящая мыльная опера. Сюжет такой: на домашнем суде мужчина признал своего сына виновным в попытке отцеубийства и велел другому сыну исполнить наказание. Второй сын – назовём его для простоты Секундом – должен был зашить своего брата – назовём его Примом – в мешок. Но Секунд не смог себя заставить это сделать. Вместо этого он связал Прима, бросил его в лодку без вёсел и спустил её на воду. Закроем глаза на то, что отец послал одного своего сына убить другого и даже не проследил за ними. В конце концов, это выдумка. Прошло несколько лет, отец отправился в путешествие, и его захватили пираты. К своему удивлению, в капитане пиратов отец узнал своего сына Прима. Отец пришёл в ярость, увидев сына целым и невредимым. Видимо, эта ярость помогла ему поскорее вернуться домой из плена, после чего он немедленно лишил Секунда наследства за непослушание.

В комментарии, который приводит Сенека, Секунд играет на эмоциях отца, воя: «Ты приказываешь мне зашить брата в мешок? Я не могу, отец! Можешь ли ты сделать это своими руками, глядя своими глазами? Можешь ли слушать стоны зашитого сына?» А в другом комментарии всё к тому же вымышленному делу Прим говорит Секунду, сажающему его в лодку: «Признаюсь, я хотел убить [отца], но потом понял, как сложно совершить отцеубийство… я и сейчас не в силах [это сделать]».

Этот гипотетический сценарий помогает прояснить некоторые вещи. Во-первых, он демонстрирует, что риторическим приёмом Цицерона, вынуждавшего слушателей представить себе во всех деталях, каково это – убить родного отца или зашить в мешок собственного сына – пользовались все ораторы. По всей видимости, это был довольно действенный способ вызвать у людей сочувствие.

Во-вторых, он объясняет, почему дела о паррициде так редко слушались в судах: эти проблемы решались в кругу семьи. Проступки родственников, даже паррицид, официально считавшийся преступлением, разбирались на семейном совете, который по-латински назывался consilium. Этот совет состоял из взрослых членов семьи, которые вместе отмечали праздники, помогали друг другу и контролировали друг друга. Иногда в состав совета входили и близкие друзья. Если вы читали у Овидия или у Ливия о смерти Лукреции, вы, должно быть, помните, что она созвала семейный совет, чтобы объявить, что её изнасиловал царский сын, и покончить с жизнью. Но, по сути, она просто пригласила друга семьи. Членами совета однозначно были мать и отец, родители и братья отца, а порой и родственники со стороны матери. Совет должен был прежде всего беречь честь семьи. Индивид всегда подчинялся семье и обязан был думать о её репутации.

Семейный совет могли созвать, чтобы профинансировать избирательную кампанию молодого Криспа, желающего стать претором, или для того, чтобы отпраздновать четырнадцатилетие маленького Луция, который наконец-то получил право носить мужскую тогу (toga virilis), или с целью найти подходящего мужа для Фаусты. Или из-за того, что Фауста попыталась сбежать с неподходящим парнем, а может, Луций слишком жестоко обращается с домашними рабами, или, может быть, наш Крисп отправился в Испанию и вернулся без отца, и теперь его брат – которого тоже зовут Крисп – уверен, что Крисп-младший тайно совершил отцеубийство. Эти проблемы решались на семейном совете, во-первых, чтобы никто чужой о них не узнал, а во-вторых, потому что другого способа решить их попросту не было.

Чтобы судиться, нужны были деньги и статус. Тому, кто не мог похвастаться ни тем, ни другим, идти было некуда. С ужасными ситуациями разбирались, не выходя из дома – в буквально смысле. И если верить Сенеке с его историей про Прима и Секунда, иногда для этого приходилось убивать собственных взрослых детей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Понтий Ауфидиан

Новое сообщение ZHAN » 15 июн 2022, 22:13

Римские истории об убийстве детей родителями делятся на два типа: в первых героические отцы самоотверженно казнят родных детей ради блага государства, во вторых родители жестоко убивают детей, руководствуясь собственной похотью. Истории первого типа пересказывались бесчисленное множество раз, потому что они леденят кровь. Это притчи об идеализированном поведении героических, стоических, патриотичных отцов, пользующихся своим ius vitae necisque – правом казнить или миловать любого из членов семьи. Они лишают себя потомства и тем самым демонстрируют, что священное римское государство значит для них больше, чем любовь к собственным детям. Если дети римского аристократа напортачили, нельзя было позволять им жить дальше, отравляя Рим. От них нужно было избавиться. Все эти рассказы очень похожи и представляют собой своеобразную, типично римскую смесь мифа и реальной истории. Мифическая история, исторические мифы – называйте как угодно. Есть вариант для мальчиков и вариант для девочек, и вы легко догадаетесь, в каком из них речь идёт о сексе. Вот эти истории.

В 509 году до н. э. после изнасилования и самоубийства Лукреции Луций Юний Брут изгнал из Рима последнего царя. Важно отметить, что Тарквиния Гордого с семьёй изгнали из Рима, но не казнили. Им никто не мешал жить в своё удовольствие где-нибудь в другом месте, пока Юний Брут устанавливал в Риме принципиально иную форму правления, при которой он был первым консулом. Это похвальное решение повлекло за собой совершенно предсказуемые проблемы: люди никогда не могут достичь полного согласия, и даже в тот момент далеко не все радовались свержению царя и упразднению монархии. Некоторым людям цари нравились.

Среди этих людей были и два сына Брута, Тит и Тиберий. Вместе с несколькими неназванными единомышленниками Тит и Тиберий устроили заговор с целью вернуть в Рим Тарквиния и восстановить его на троне. Разумеется, их тут же поймали и привели к новому консулу, их отцу. Почти в каждом римском источнике, повествующем об этих полулегендарных временах, о реакции Брута говорится как о свидетельстве его исключительной преданности новорождённой республике. Он, как пишет Валерий Максим, повёл себя не как отец, а как консул, и предпочёл остаться бездетным, но не предать Рим. Самое подробное – и явно выдуманное – описание приводится у Ливия. В его версии Тита и Тиберия ведут к отцу, а затем привязывают к позорному столбу. На глазах толпы и отца ликторы секут их розгами до крови, а затем отрубают им головы. Ливий утверждает, что всё это время толпа смотрела на Брута, страдавшего, но терпевшего во имя высшей цели.

Вот ещё одна история. Тит Манлий Торкват был консулом в 340 году до н. э. Он ещё в подростковом возрасте прославился безумным поступком, который римляне почему-то считали героическим. Его отец, Луций Манлий, поначалу считал сына туповатым и бесполезным, поэтому велел ему работать в родовом поместье и не лезть в политику. Торкват был своего рода предшественником императора Клавдия, только дело было на заре существования республики, поэтому кто-то подал на Манлия в суд за то, что он мешал сыну участвовать в политике (а также за то, что он отказался своевременно сдать командование армией во время войны – будто это вещи одного порядка).

Когда Торкват услышал, что кто-то посмел подать в суд на его отца, он пришёл в ярость и помчался в Рим. В моём воображении он вскакивает на коня среди ночи и несётся, пылая мелодраматическим гневом – потому что пошёл он не в суд, а домой к обвинителю. Среди ночи. И вынудил его отказаться от иска, угрожая ему и его семье мечом. Торкват незаконно проник в чужое жилище и терроризировал хозяев, пока не добился желаемого. В общем, не зря отец держал его подальше от Рима. А Валерий Максим рассказывает об этом как о замечательном, прекрасном примере сыновней преданности.

В любом случае Торкват вырос, избирался диктатором и консулом, дрался врукопашную в Галлии, в общем, стал римским героем полумифических масштабов. И его собственный сын – видимо, вдохновившись примером отца – попытался произвести на него впечатление.

Рим вёл войну с латинами и кампанцами, постепенно покоряя Италию. Торкват выстроил свою армию перед боем, как вдруг его сын, которого, конечно, тоже звали Титом Манлием, поддался на провокацию вражеского командира и вступил с ним в схватку – прямо как в своё время отец. Манлий одержал победу: если верить Ливию, он ударил вражескую лошадь в ухо. Радуясь победе, чувствуя себя достойным своего легендарного папы, Манлий поскакал обратно, чтобы рассказать отцу, великому консулу и военачальнику, о случившемся.

К несчастью для него, из-за пророчества, которое не имеет к этой истории прямого отношения, всем было прямо приказано не вступать в схватки и поединки с врагом, пока не начнётся настоящая битва. И поэтому Торкват испытал не гордость, а гнев. «Что ж, сынок, молодец, – сказал он, – спору нет, ты храбрец. Но ты нарушил мой приказ, и я отрублю тебе голову». Сказал – и тут же исполнил свою угрозу.

Это самые известные примеры того, как отцы храбро жертвовали своими сыновьями. Но это, строго говоря, не убийства. Это казни, осуществлённые отцами, наделёнными политической и военной властью. Есть, впрочем, и ещё более мрачные вариации этого сюжета – истории об отцах, казнивших сыновей за политические преступления в результате домашних разбирательств. К примеру, Спурий Кассий Вецеллин предложил первый в римской истории аграрный закон, будучи консулом в 486 году до н. э. но как только его полномочия истекли, отец осудил его на домашнем суде и казнил за измену. [По другой версии, его судили за измену публично].

Авл Фульвий присоединился к заговору Катилины против Цицерона, и за это родной отец притащил его домой, судил и тоже казнил за измену. Современному читателю эти истории кажутся более странными и менее однозначными. Семейный суд, на котором отец может приговорить взрослого сына к смерти, а какие-либо сдержки и противовесы отсутствуют, кажется чем-то неприятным и чреватым злоупотреблениями. Потому-то эти истории и будоражат воображение современных исследователей.

Точно так же нас волнуют и истории о женщинах, наказанных отцами за сексуальные преступления, например, за секс как таковой. Самая известная и самая странная из них – история Вергинии, молодой горячей дочери Луция Вергиния, которая привлекла ненужное внимание Аппия Клавдия. Тот попытался соблазнить юную девушку, у которой уже был жених, но на все его приставания она отвечала отказом. Однако, как все токсичные мужчины с древнейших времён до наших дней, Клавдий не понимал слова «нет». Чтобы заполучить Вергинию, он придумал сложный и безумный план: уговорил друга публично заявить, что Вергиния – на самом деле его рабыня. Идёт себе девочка в школу – ну, ведь ей, вероятно, было лет четырнадцать, – как вдруг выпрыгивает мужчина, хватает её за руку, кричит, что она – его собственность и тащит её к себе.

План был настолько дерзкий, что никто просто не знал, как реагировать. Завязалась потасовка, мужчина пообещал подать в суд. Он и подал. Председательствовал в суде Аппий Клавдий. После долгого разбирательства, участие в котором принимал и Луций Вергиний, Аппий вынес вердикт: он признал девушку рабыней и велел отдать её своему другу. Потрясённый и испуганный Вергиний схватил свою юную дочь и вонзил ей в сердце кинжал. В своё оправдание он сказал, заливаясь слезами, что предпочитает, чтобы его дочь лишилась жизни, но не чести. Таким образом, Вергиния стала второй Лукрецией: лучше смерть, чем изнасилование. Лучше мёртвая дочь, чем испорченная. Лучше быть убийцей, чем отцом запятнанной женщины.

Вот ещё одна история. Всадник Понтий Ауфидиан однажды пришёл домой и застал свою дочь в постели с её воспитателем, Фаннием Сатурнином. Странно, что имя раба-воспитателя в источнике сообщается, а имя самой дочери – нет. Впрочем, ничего странного. Нетрудно догадаться, что Ауфидиан сделал в первую очередь: он приказал казнить Фанния. Возможно, он велел отдать его на съедение диким зверям во время игр. Раба, осмелившегося переспать со свободной женщиной, стоило наказать публично. Но что делать с девушкой, которую, наверное, звали Понтией, или Ауфидианой, или даже Понтией Ауфидианой?

Она лишилась девственности и чести. Она опозорила семью. И за это Ауфидиан казнил дочь. Всё её преступление состояло в том, что она переспала с учителем – возможно, даже не добровольно. Но Валерий Максим, опять-таки, с нескрываемым удовлетворением сообщает, что вместо позорной свадьбы отец «горестное погребение отправил». Лучше быть убийцей, чем опозоренным главой семейства.

А как вам история Публия Горация, одного из трёх братьев, участвовавших в небольшом сражении с воинами Альба-Лонги? Римский царь Тулл Гостилий (673–640 годы до н. э.) предложил не устраивать полномасштабную войну между римлянами и альбанцами, а организовать битву трое на трое: братья Горации против братьев Куриациев. Последний оставшийся в живых побеждает в войне. Неплохое рациональное решение. Шестеро сражались, пятеро погибли. Последним оставшимся в живых оказался Публий. Он был весь в крови и еле держался на ногах, но всё-таки поднял над головой меч в знак славной победы.

Рим победил, однако праздновали не все. Сестра Публия, Камилла, была невестой одного из Куриациев (потому что Рим и Альба-Лонга фактически были одним городом, но это долгая история). Узнав, что её жених погиб, она заплакала. Она поставила личное горе выше победы, одержанной городом, и за это родной брат пронзил её мечом, с которого всё ещё капала кровь её жениха. При этом он закричал: «Так да погибнет всякая римлянка, что станет оплакивать неприятеля!»

Разумеется, прохожие были шокированы произошедшим, но отец, которого тоже звали Публием, чёрт возьми, Горацием, сообщил царю, что поступок сына одобряет. Но Публий всё-таки приходился убитой братом, а не отцом, поэтому царь велел ему раскаяться в содеянном и принести очистительную жертву. Если бы убийство совершил Гораций-старший, не потребовалось бы даже этого.

Из-за этих историй создаётся впечатление, что римские отцы убивали своих детей направо и налево, а сограждане горячо одобряли их воспитательные методы. Откройте любую книгу о римской семье или о римлянах вообще, и вы неизбежно найдёте в ней хотя бы пару фраз о patria potestas [Отцовская власть (лат.)] и о том, как римские отцы могли безнаказанно расправляться с детьми. Это один из тех «фактов» о Древнем Риме, от которых никуда не денешься – вроде истории о Калигуле, сделавшем своего коня консулом (этот анекдот вызывает у меня приступы неконтролируемой ярости) или о Нероне, игравшем на скрипке, пока Рим горел (этого я терплю только потому, что он породил неплохую шутку: в 1990-х немецкая компания Nero выпустила программу для нарезания компакт-дисков и назвала её Nero Burning ROM [Созвучно с английской фразой Nero burning Rome («Нерон поджигает Рим»)], меня это смешило каждый раз, когда я перезаписывал диски [то есть практически ежедневно]).

Профессиональные историки строили научные карьеры и не спали ночами, пытаясь понять, мог ли римский отец безнаказанно убить своего ребёнка, и они пришли к выводу, к которому могли прийти и Вы, если читали внимательно. Все эти истории, изображающие отцов-убийц славными героями, для которых родина значила больше, чем родные дети – всего лишь легенды. Они все возникли в начале или в середине республиканского периода, за столетия до того, как были созданы дошедшие до нас источники. Мы знаем о них от Ливия, писавшего свою славную историю, чтобы порадовать Августа, или от Валерия Максима, собравшего вырванные из контекста анекдоты, чтобы порадовать Тиберия, или от Дионисия Галикарнасского, который тоже писал историю, чтобы порадовать Августа. Все эти источники созданы в период становления императорского, то есть монархического, режима, в угоду монархам, власть которых базировалась на представлении о том, что они являются «отцами отечества» (pater patriae) и правят империей как великодушные граждане, а не цари.

Однозначно не как цари. Просто как добрые отцы. Любящие своих детей-сенаторов. И имеющие право убить их в любой момент.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Понтий Ауфидиан (2)

Новое сообщение ZHAN » 16 июн 2022, 21:32

В реальном мире настоящие римские отцы, растившие настоящих детей – сопливых и грязных, учившихся ходить и говорить mater и pater [«мать» и «отец» (лат.)], мягких, беззащитных, словно сердце, вырванное из груди родителя – не устраивали судилищ и не закалывали дочерей или сыновей ради блага отечества. Потому что в реальном мире люди не похожи на патриотичных героев, и даже римляне сочли бы своего знакомого психопатом, если бы он поступил как Вергиний. Когда император Август выслал свою дочь из Рима за распутный образ жизни и осквернение ростры, римский народ упрашивал его проявить милость и позволить ей вернуться домой. Римлянам казалось, что он поступил с ней очень жестоко. Он сослал её на маленький остров в Тирренском море, устроив ей что-то вроде пожизненного детокса. Представьте, что бы они чувствовали, если бы он её казнил. В реальном мире родители, убивавшие детей, руководствовались дурацкими эгоистическими мотивами и считались не героями, а чудовищами.

В тех случаях, когда своих детей убивали не мифические, а вполне исторические отцы, римляне воспринимали это в штыки, почти как мы. Существует стереотип, что в римском мире люди не любили своих детей и не переживали по поводу их смерти, но это полная чушь. Любовь родителей к детям и детей к родителям – это самая естественная, основополагающая любовь, первый закон природы. Нарушение его родителями – нечто столь же вопиющее, как и отцеубийство. Только худшие из худших убивали своих детей, особенно уже взрослых.

Катилина – суперзлодей времён поздней республики, которого, как вы помните, обрёк на смерть Цицерон – нарывался на неприятности ещё до того, как составил заговор с целью свержения сената. Его судили – и оправдали – по обвинению в сожительстве с весталкой, что само по себе было очень плохо. А потом в его жизни произошла серия трагических событий: сначала умерла его жена, вслед за ней – их сын-подросток, а затем он женился на красивой, но непопулярной женщине по имени Аврелия Орестилла. Ходили слухи, что он сделал предложение Аврелии ещё при жизни сына, однако она ему отказала. Якобы она заявила, что пасынок ей не нужен. Поэтому Катилина отравил родного сына и, по выражению Валерия Максима, «вместо подарков новобрачной своей принёс сиротство своё». И Саллюстий, и Аппиан признают этот страшный поступок Катилины безумным, а Цицерон, не ограничивавшийся одним словом, когда можно было использовать восемнадцать, вещал:
«Разве недавно, когда ты, смертью своей первой жены, приготовил свой опустевший дом для нового брака, ты не добавил к этому злодеянию ещё другого, невообразимого? Не стану о нём говорить, – пусть лучше о нём молчат – дабы не казалось, что в нашем государстве такое чудовищное преступление могло произойти или же остаться безнаказанным».
Цицерон много наговорил и о другом знаменитом злодее поздней республики, человеке, который наводил ужас на городок Ларин, подобно тому как Мэри Энн Коттон терроризировала графство Дарем [женщина Викторианской эпохи, которая, как считается, убила трёх из четырёх своих мужей и одиннадцать из тринадцати детей, плюс ещё несколько человек, которые ей надоедали, в основном при помощи яда]. Статий Альбий Оппианик укокошивал человека за человеком, присваивал себе их деньги и всякий раз выходил сухим из воды. По-видимому, Оппианик был исключительно кровожадным человеком и просто волшебником по части ядов. Мечта Агаты Кристи.

Его биография известна нам со слов Цицерона, который через несколько лет после его смерти защищал на суде его приёмного сына. До суда над Клуенцием мы ещё дойдём, но ещё в 74 году до н. э. он обвинил приёмного отца в том, что тот пытался его отравить. В ходе этого судебного разбирательства Оппианику были предъявлены обвинения в убийстве 12 человек, двое из которых были его собственными детьми, а один – нерождённым младенцем. Своих двух сыновей он отравил одного за другим в течение недели, потому что хотел жениться на матери Клуенция, Сассии. Сассия, как и её современница Орестилла, не хотела, чтобы пасынки мешали ей пользоваться деньгами мужа, и отказывалась выходить за Оппианика, пока живы были его дети.

Для Оппианика, как и для Катилины, новая пассия (и её богатство) значили больше, чем жизни родных детей. Один из его сыновей жил с матерью Папией в Теане, почти в 30 км от Ларина. Оппианик виделся с ним только по большим праздникам и почти не принимал участия в его воспитании. Впрочем, это его не остановило: он попросил Папию прислать сына к нему и отравил ребёнка сразу, как тот приехал. Если верить Цицерону, мальчик умер до наступления ночи, и ещё до рассвета его тело было сожжено. Его даже не похоронили должным образом. Не прошло и десяти дней, как при схожих обстоятельствах скончался младший сын Оппианика. Только старшему из братьев, которого звали так же, как и отца, каким-то образом удалось выжить. После всего этого Оппианик попытался отравить своего нового пасынка, родного сына Сассии, который в ту пору был подростком. Однако это ему не удалось: его план раскрыли, положив конец череде исключительно жестоких и хладнокровных убийств.

Цицерон также обвинил Оппианика в отравлении тёти Клуенция, которую звали (разумеется) Клуенцией, собственного брата Гая, беременной жены Гая, её нерождённого ребёнка и своей первой тёщи Динеи. Однако яд был не единственным оружием Оппианика. Первое из совершённых им убийств кажется мне крайне любопытным. Оппианик узнал, что его шурин (брат его первой жены) не погиб во время войны Суллы с Марием, как все думали, а попал в рабство. Тёща Оппианика Динея очень обрадовалась, что её сын жив, а вот самого Оппианика это опечалило: он ведь надеялся унаследовать её состояние. Поэтому он отыскал своего несчастного шурина и убил его. А уже потом отравил Динею. Узнав об этом, жители Ларина во главе с другим мужем Сассии (всего их у неё было пять) выгнали его из города. Но затем Сулла одержал победу в гражданской войне, и Оппианик с отрядом вооружённых им рабов примчался в Ларин – сцена в духе Дикого Запада – объявил, что исполняет приказ Суллы и перерезал тех, кто его изгнал, включая мужа Сассии, после чего сам начал к ней подкатывать.

Разумеется, всё это известно нам со слов Цицерона, которому нужно было представить Оппианика в самом худшем свете, чтобы выиграть дело в суде, но список обвинений будоражит воображение. Если бы подобное произошло сегодня, какая-нибудь американская газета выпустила бы престижный детективный подкаст из 12 эпизодов, а за ним последовал бы фильм от «Нетфликса». Поразительно, что преступнику так долго всё сходило с рук, а поймали его во время очередной попытки отравления. Большинство людей не совершали столько ужасных убийств. Большинство убийц удавалось остановить после первого.

Сенека, к примеру, рассказывает о всаднике по имени Трихон, который жил во времена Августа и до смерти забил сына. То ли он сделал это намеренно, то ли просто переусердствовал с телесными наказаниями. Неизвестно, как звали сына и сколько ему было лет. Мы знаем лишь то, что Сенека запомнил этот случай, и то, что сын убийцы умер ужасной смертью. Свободных граждан обычно не бичевали; считалось, что такой казни заслуживают только рабы, потому что вещь это и правда страшная. Для того, чтобы пролилась кровь, требуется гораздо больше ударов, чем может показаться. Нужно много времени, усилий, и, прямо скажем, энтузиазма, чтобы насмерть забить человека гибкой розгой. Нужно было бить очень долго. Нанести сотни ударов. Родному сыну. Видимо, поэтому поступок Трихона так разозлил римлян. Когда убийца в следующий раз появился на публике, разъярённые сограждане накинулись на него и принялись наносить ему удары острыми палочками для письма. Августу пришлось послать вооружённых людей, чтобы отбить Трихона у нападавших. Человек, способный жестоко убить собственного ребёнка, ни у кого не вызывал симпатий, вне зависимости от того, какой проступок совершил убитый.

Может быть, единственным реальным исключением из этого правила было убийство папашами новорождённых младенцев. Среди несведущих бытует мнение, что римляне, как и все древние люди, постоянно рожали детей и немедленно избавлялись от них, как от мусора. В любой популярной книге о том, как жили римляне, можно найти утверждения наподобие вариантов ответа на этот вопрос из книжки о Риме, вышедшей в серии «Ужасные истории»:
«Что римский отец мог сделать с нежеланным ребёнком?
А. Бросить его за городом умирать.
Б. Утопить его в реке.
В. Скормить его своим собакам».
[Terry Deary, Ruthless Romans. London: Scholastic, 2003.]

Подразумевается, что все три ответа – верные. С этим заблуждением профессиональные историки борются уже как минимум тридцать лет: люди путают так называемое оставление детей с детоубийством. У нас, современных людей, в среднем 2,4 ребёнка, мы привыкли, что детей бросают лишь в моменты полного отчаяния, и считаем, что выставить ребёнка за дверь означает обречь его на верную смерть. Правда в том, что большинство оставленных детей не умирали. Значительную часть детей оставляли в местах, которые были, скажем так, специально для этого предназначены. Если человек по какой-то причине не мог растить своего ребёнка – например, потому, что ему нужно было кормить ещё семерых, – он оставлял его там, где кто-нибудь мог его подобрать. Подобные места существуют и в наше время. Они находятся под защитой законов о безопасном убежище, которые в некоторых случах позволяют людям отказаться от родительских прав и отдать своих детей на усыновление, оставив их в больнице или в государственном учреждении. В древности такие дети зачастую становились рабами, но известно множество историй о том, как их подбирали и растили приёмные родители. Некоторые из них даже находили свои биологические семьи и устраивали страшный переполох, когда дело доходило до наследства.

Самая известная из таких историй – это легенда о Ромуле и Реме, брошенных детях, основавших город Рим. Этих близнецов родила Рея Сильвия, которую её дядя насильно сделал весталкой. Несмотря на то, что весталкам категорически запрещено было спать с мужчинами, она каким-то образом забеременела, заявив, что её изнасиловал бог Марс. Дядя не поверил ни единому её слову и, как только близнецы родились, приказал бросить их в реку. Детей поместили в корзину, которая преспокойно поплыла по течению, удаляясь от города. Когда близнецы очутились на берегу, их плач привлёк волчицу, которая вскормила их своим молоком. Вскоре после этого детей обнаружил местный пастух. Он взял их к себе домой и вырастил как своих, потому что его жена только что родила мёртвого ребёнка. Дети счастливо росли в крестьянской семье, пока через несколько десятилетий в их жизнь не вмешалась судьба.

С большинство оставленных детей, вероятно, случалось то же, что с Ромулом и Ремом – разумеется, за вычетом богов и волчиц. Большинство из них кто-нибудь подбирал, и биологические родители, пеленавшие их перед тем, как оставить на улице, рассчитывали именно на это. Они ожидали – возможно, даже надеялись – что их детей подберёт и воспитает кто-то другой. Что они хотя бы выживут, даже если попадут в рабство. Но, конечно, не всем детям так везло.

В 1912 г. археолог по имени Альфред Хенедж Кокс обнаружил девяносто семь детских скелетов в захоронении рядом с виллой Юден – римской виллой I–IV веков н. э., раскопанном в Хэмблдене, графство Бакингемшир. Люди Кокса аккуратно разложили скелетики по шкатулкам, отдали их на хранение и тут же забыли о них. Через девяносто девять лет предприимчивая женщина-археолог, знающая толк в саморекламе, «заново открыла» захоронения и поведала мировым медиа, что вилла Юден была борделем, где проститутки постоянно рожали детей и тут же их убивали. СМИ этот сюжет понравился. Она получила целое телешоу и все были просто в восторге, кроме других археологов и историков – но их призывы повременить с выводами утонули в гуле репортажей, упивавшихся историей о древнеримских путанах-детоубийцах.

Правда в том, что маленькие скелеты (из которых в 2011 г. было обнаружено только 33, и то по чистой случайности; оставшиеся 64 пропали бесследно) свидетельствуют лишь о том, что дети умерли. Мы не знаем, как они умерли, что чувствовали их родители, было ли вообще до них кому-нибудь дело. Археологи и демографы полагают, что в древнем мире около 15 % беременностей не завершались родами, а от 20 до 40 % детей не доживали до года. Скелет младенца, который родился мёртвым или стал жертвой СВДС (Синдром внезапной детской смерти), ничем не отличается от скелета младенца, которого задушили. Скелет младенца – это не обязательно убитый младенец.

К сожалению, судить о детоубийстве нам приходится на основании двусмысленных археологических свидетельств: в письменных источниках это явление практически не упоминается. Об оставленных детях писали часто, об умышленном убийстве младенцев – крайне редко. Впрочем, эти редкие упоминания наводят на мысль о том, что в большинстве случаев детоубийство не воспринималось как общественная или культурная проблема, требующая решения. Этот вопрос решался в семье, и никого, кроме членов семьи, не касался. Об этом свидетельствует, в частности, отсутствие рассуждений об убитых младенцах в юридических текстах. За детоубийство никого не судили; первый закон против него был издал 7 февраля 374 года н. э., когда правившие совместно христианские императоры Валентиниан, Валент и Грациан внезапно озаботились этим вопросом.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Понтий Ауфидиан (3)

Новое сообщение ZHAN » 17 июн 2022, 20:16

Представление о том, что детоубийство было широко распространено, основано, прежде всего, на огульных заявлениях (бездетных) мужчин вроде Сенеки, утверждавшего: «мы уничтожаем всякий неестественный уродливый приплод; даже детей, если они рождаются слабыми и ненормальными, мы топим», словно он топил по ребёнку каждый четверг, и Плутарха, считавшего, что до дня наречения имени дети ближе к растениям, чем к животным.

Но если оставить в стороне эти резкие ремарки, можно обнаружить, что в древнем мире жило достаточно много людей с ограниченными возможностями, а значит, далеко не всех «ненормальных» детей (прошу прощения за оскорбительные формулировки Сенеки) топили или «уничтожали». Точно так же археология не подтверждает представление о том, что римляне убивали маленьких девочек, потому что мальчики «ценились» больше. Источник этого мифа, живучего, словно герпес – одно-единственное письмо из римского Египта (плюс множество додумок). Генетические исследования захоронений младенцев, которые можно назвать массовыми для пущего драматизма, показывают, что обычно младенцев мужского пола в них даже больше, чем женского, а порой тех и тех поровну (правда, зачастую пол вообще невозможно определить). Нет никаких свидетельств того, что где-либо в римском мире практиковалось убийство детей по половому признаку.

Правда в том, что в дохристианские времена деторождение и смерть детей считались в Риме чем-то исключительно частным, поэтому узнать, как часто родители убивали своих детей и как римляне относились к таким убийствам, решительно невозможно.

Как рождение, так и смерть младенца были для римлян событиями строго семейными, поэтому в поле зрения истории они, увы, не попадали. Практически невидимы они и для наших глаз, пытающихся подглядеть за прошлым из будущего. Археологические раскопки показывают, к примеру, что скелеты детей почти никогда не находят на территории древних кладбищ; их находят в захоронениях на территории древних домов. Родители умерших (или убитых) детей хоронили их тихо, зачастую в небольших горшках, у себя в садах или во дворах. Они не устраивали публичных похорон; это было дело частное, домашнее, тихое. Случалось так, что за столетия в этих садах и дворах скапливалось множество детских захоронений. И причина не в массовых убийствах, а в том, что младенцы крайне уязвимы, а столетия длятся долго.

Мы можем заключить, что детоубийство не считалось преступлением, потому что не было публичным действием. Оно совершалось в семье, а римское государство не имело права – да, впрочем, и не стремилось – вмешиваться в частную жизнь людей, когда речь шла о детях и смерти. Убийство одного члена семьи другим – кто бы ни был его жертвой – считалось в Риме прежде всего семейным делом.

Интригует отсутствие какой-либо общественной реакции на убийство младенцев. Даже во времена империи, когда неприкосновенность семьи постепенно уходила в прошлое – до такой степени, что император мог взять и запретить людям убивать их собственных детей – не фиксируется никаких скандалов, связанных с детоубийством. Ни одной драматичной истории на эту тему – ни в трактатах историков, ни в письмах старых мужчин. В значительной степени это объясняется тем, что богатых старых мужчин не особенно интересовали женские заботы, включая всё, связанное с детьми. Их внимание могло привлечь разве что рождение ребёнка с головой свиньи – это был дурной знак. Впрочем, даже в таких случаях не было никакой гарантии, что они обратят внимание на случившееся. Тем более – что они это запишут.

Таким образом, всё, что касается каждого умершего ребёнка, теряется в чёрной дыре истории. Каждого ребёнка, родившегося мёртвым. Каждого ребёнка, ставшего жертвой какой-нибудь из опасностей, подстерегающих детей в первые часы жизни. Каждого ребёнка, задушенного рыдающей женщиной, оказавшейся в безвыходном положении. Каждого ребёнка, умышленно и жестоко убитого отцом, не желавшим, чтобы его рабыни рожали новых рабов. Каждого ребёнка, убитого по неосторожности. Каждого нежеланного ребёнка, выброшенного на мороз. Обо всех этих детях, об их матерях и отцах, об их слезах и смехе мы не можем сказать ничего определённого.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Женщина из Смирны

Новое сообщение ZHAN » 18 июн 2022, 14:19

К женщинам, убивавшим своих детей, относились совсем не так, как к мужчинам, делавшим то же самое. Во-первых, об этих женщинах источники рассказывают гораздо реже – сказывается отсутствие героико-мифологического фона – а во-вторых, рассказы о них зачастую довольно странные. Два причудливых примера можно обнаружить в единственном сохранившемся сочинении богача по имени Валерий Максим. Он составил странноватый сборник исторических анекдотов, озаглавленный «Достопамятные изречения и дела» и преподнесённый им императору Тиберию. Это что-то вроде альбомчика с вырезками, изготовленного очень богатым и очень образованным римлянином для кого-то, кого он очень любил и при этом хотел поучить уму-разуму.

Достопамятными изречениями и делами Валерий исписал девять книг, каждую из которых разбил на главы, посвящённые конкретной добродетели: храбрости, верности, мужеству или родительской любви. Каждая история содержала урок, который, по мнению Валерия, Тиберию не мешало бы усвоить. Наглость человека, который написал целых девять морализаторских книг для настоящего императора, конечно, поражает, но анекдоты из его сборников интересны сами по себе.

Восьмая книга посвящена судебным процессам и служит красноречивым свидетельством необъективности и непредсказуемости римских судов. Анекдоты здесь, прямо скажем, довольно мрачные. Вот типичный пример. Марка Эмилия Скавра судили за вымогательство, то есть за то, что он шантажировал и грабил жителей провинции, за которой должен был присматривать. Если верить Валерию, защита у Марка была настолько жалкая – попросту безнадёжная – что обвинитель принялся над ним издеваться и в какой-то момент заявил, что если Скавр отыщет во всей провинции хотя бы 120 человек, у которых он ничего не украл, то его простят. Обвиняемому не удалось сделать и этого, потому что он был бесстыжим прохвостом, и читатель может предположить, что его признали виновным – но только если читатель уже забыл предыдущий репортаж Валерия Максима из зала суда. Разумеется, Скавра отпустили, потому что он был из благородной семьи, и его отца все обожали. Вот и весь анекдот.

Урок, видимо, заключается в том, что можно делать всё, что угодно, если ты из хорошей семьи: грабь провинции и истязай простолюдинов сколько хочешь, если твой отец – милый аристократ. Совет на все времена.

С другой стороны, Валерий рассказывает историю о человеке, одолжившем у приятеля лошадь, чтобы доехать до Ариции (города в 30 км от Рима). Человек добрался до Ариции, а потом верхом поднялся на холм, расположенный немного южнее, и вернулся домой. Хозяин лошади, узнав, что его приятель заехал чуть дальше Ариции, да ещё и на холм поднялся, пришёл в ярость и обвинил человека в воровстве. И человек был признан виновным, хотя лошадь давно вернулась к хозяину.

В восьмой книге содержится та самая история о братьях, убивших отца, но оправданных, поскольку им удалось после этого уснуть. А также история о некоем Калидии из Бононии, который был обнаружен в спальне женатого мужчины – предположительно, самим женатым мужчиной, очень удивившимся, что его жена в его спальне среди ночи болтает с каким-то голым уроженцем Бононии. Калидия обвинили в прелюбодеянии, которое он, по всей видимости, и совершал. В суде его спросили, что он может сказать в своё оправдание. Представим себе картину: суд, толпа зевак, муж-рогоносец и, возможно, отцы всех участников процесса смотрят на претора, который спрашивает Калидия, что он делал ночью в чужой спальне. Что ему там было нужно? Пауза. Покашливание. Бегающие глаза человека, готового на любую низость, чтобы спасти свою шкуру. Наконец, Калидий говорит: «Я пришёл туда не ради женщины (имя которой не сохранилось). Я пришёл туда…» Пауза. «…потому что собирался переспать с мальчиком-рабом».

Валерий подводит замечательный итог. Он признаёт, что Калидия поймали в подозрительном месте с чужой женой среди ночи, и что у него была репутация соблазнителя чужих жён, но «признание безрассудного поступка» каким-то образом его «оправдало». В наши дни такой безумный прецедент получил бы броское название, как в своё время «защита Твинки». Впрочем, эта история к теме не относится. Просто мне она нравится.

[«Защита Твинки» своим названием обязана Дэну Уайту, в 1978 г. застрелившему политика Харви Милка и мэра Сан-Франциско Джорджа Москоне. На суде он заявил, что находился в состоянии глубокой депрессии, поэтому и спланировал убийство двух человек. Доказательством служило то, что он съел слишком много бисквитов «Твинки». Как ни странно, защита оказалась успешной: Уайта признали виновным в убийстве в состоянии аффекта.]

Так или иначе, среди этих анекдотов содержатся две необычайные истории о женщинах, которых не оправдали, но и не признали виновными. Как их звали, мы не знаем, потому что римляне предпочитали не называть женщин по имени – видимо, для них они все были на одно лицо – но и та, и другая совершила убийство.

Первая предстала перед римским претором, потому что забила палкой родную мать. Остаётся только гадать, пыталась ли она скрыть своё преступление. Может быть, она пробовала свалить вину на бродячего разбойника или на кого-нибудь ещё. Или её поймали с поличным с окровавленной палкой в руках и потрохами убитой на тунике, злую и гордую. Этого мы никогда не узнаем, но ясно, что она совершила нечто крайне жестокое для римской женщины, которых сохранившиеся источники крайне редко обвиняют в насилии такого рода. Бьют мужчины, женщины обычно травят. В данном случае, однако, крайне жестокую реакцию убийцы вызвали действия самой убитой.

Поссорившись с дочерью (причины ссоры нам неизвестны), бессердечная мать отравила её детей, то есть собственных внуков. Узнав, что детей её лишили не болезнь и не несчастный случай, а козни её собственной матери, обезумевшая от горя женщина схватила палку и принялась лупить мать по голове. Услышав об этом, присяжные фактически прекратили процесс. Они сочли, что мать женщины справедливо поплатилась за убийство собственных внуков. Отомстившую ей дочь нельзя было признать виновной в паррициде. Однако жестокость её мести и тот факт, что убийство родителей в глазах римлян было чем-то абсолютно неприемлемым, не позволяли им оправдать её по обвинению в паррициде. Она признала свою вину, но с точки зрения морали она была невиновна.

В общем, обвинение в непредумышленном убийстве, или убийстве второй степени, или какое-нибудь ещё абстрактное понятие пришлось бы здесь кстати, но, увы, римляне к такому не привыкли. Поскольку нельзя было ни осудить, ни оправдать эту женщину, суд решил пустить дело на самотёк, не голосовать и понадеяться что вся эта ситуация вскоре забудется. И она действительно забылась. Вы можете сделать вывод, что таким образом женщине всё сошло с рук, и вы будете правы. Но, по крайней мере, никому из присяжных не пришлось брать на себя ответственность.

Похожее решение было принято по схожему делу, разбиравшемуся в Смирне (ныне Измир в Турции) около 68 года до н. э. при проконсуле Публии Корнелии Долабелле. На территории римской провинции проконсул обладал практически неограниченными полномочиями и мог вершить суд, как ему заблагорассудится. Одной из важнейших его обязанностей было урегулирование споров, возникавших между местными жителями. Вы, должно быть, помните историю о том, как Понтий Пилат казнил миролюбивого Мессию, который чем-то ему не понравился [я знаю, что Пилат был префектом, но сути это не меняет]. Когда Долабелла управлял провинцией Азия [она была меньше, чем можно подумать: всего лишь часть территории нынешней Турции], к нему привели женщину, обвинявшуюся в отравлении мужа и сына. Она подтвердила, что убила их, но лишь потому, что они сговорились и расправились с её взрослым сыном от первого брака.

Долабелла столкнулся с той же неразрешимой дилеммой, которая поставила в тупик римский суд. Женщина сама призналась в убийстве двух членов семьи, но она страдала от горя, а её жертвы сами были убийцами. Нельзя было признать её виновной, потому что убитые поступили гнусно, и она лишилась рассудка. Наши юристы сказали бы, что она находилась в состоянии ограниченной вменяемости. И всё же она убила своего сына. Нам вновь приходится сетовать на суровый римский прагматизм. Варианта было только два – признать её виновной или оправдать. Долабелле нужно было что-то решать.

Разумеется, он решил снять с себя ответственность. Он отправил бедную женщину в Афины, чтобы там её судили на Ареопаге. На случай, если вы не были в Афинах: Ареопаг – это огромный, неудобный и труднодоступный скалистый холм у подножия Акрополя. Именно там афиняне в классический период их истории разбирали все самые важные дела: об убийствах, о преступлениях против религии, о поджогах и порче оливковых деревьев. К оливковым деревьям в Афинах относились крайне серьёзно. Именно на Ареопаге Ореста судили за убийство матери Клитемнестры в трагедии Эсхила «Эвмениды». Возможно, там же проходил и суд над Сократом, которого обвиняли в том, что он не верил в богов. К этому тогда тоже относились серьёзно. Во времена Долабеллы Ареопаг уже не имел былого влияния, потому что всем заправляли римляне, но он оставался престижным институтом, потому-то проконсул и перенаправил дело туда.

Члены Ареопага тоже не знали, что делать с женщиной, к тому же они боялись прогневать римлян, которые отказались принимать решение сами. Какой бы вердикт ни вынесли судьи, вышло бы, что они не согласились с римским наместником. Никому из представителей местных властей не хотелось портить себе карьеру. Наконец им пришла в голову гениальная идея: они отложили судебное заседание. На сто лет. По-видимому, бедная женщина просто вернулась в Смирну и жила там с осознанием того, что водоворот мести и жестокости отнял у неё всю семью, включая обоих сыновей. Но, по крайней мере, её не казнили.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Женщина из Смирны (2)

Новое сообщение ZHAN » 19 июн 2022, 13:55

Эти мрачные истории проливают свет на многое. Во-первых, мы видим, о каком зверстве должна была идти речь, чтобы дело перестало считаться сугубо семейным и дошло до публичных судов. Во-вторых, оказывается, римляне не готовы были признать человека по-настоящему виновным в убийстве, если он не находился в здравом уме. Пожалуй, это самое интересное: у римлян существовало представление о невменяемости.

В англо-американской правоприменительной практике защита, построенная на невменяемости появилась в 1843 г. в связи с делом Дэниела Макнотена. В наши дни у него, наверное, диагностировали бы тяжёлый случай параноидальной шизофрении, но в те времена друзья и родные просто считали его занудой, потому что он постоянно жаловался на тори, которые якобы следили за ним на улицах Глазго. В наши дни он делился бы своими опасениями на нишевых форумах, пока ему не прописали бы нейролептики, но в 1840-х на него никто не обращал внимания. В конце концов, когда его близкие не поддержали его крестовый поход против местных властей, которые, как ему казалось, его преследовали (наверное, местные бюджеты в 1840-х были больше), он решил поступить как Эндер Виггин [персонаж романа О. С. Карда «Игра Эндера» (1985)] и покончить с Консервативной партией, убив самого главного тори – премьер-министра Роберта Пиля (того самого, который создал полицию, но это всего лишь совпадение). К сожалению, навыки стрельбы у Макнотена были не лучше, чем умственные способности, и попал он не в Пиля, а в его личного секретаря Эдварда Драммонда. Рана не была смертельной, чего, увы, нельзя сказать о викторианской медицине: после нескольких дней кровопусканий, пиявок и бог весть чего ещё, Драммонд скончался, а Макнотен предстал перед судом.

Его защитники настаивали, что Макнотен не осознавал содеянное, искренне полагая, что тори преследуют его, а значит, был сумасшедшим. И они выиграли дело. Макнотена отправили в Бетлемскую больницу (её сотрудники отметили, что он «застенчив, склонен к уединению и считает тори своими врагами» – это описание подошло бы многим из нас), но страна встретила приговор в штыки – в Великобритании такое порой случается. В результате дебатов в Палате общин было решено, что
«для того, чтобы построить защиту на невменяемости, должно быть ясно доказано, что в момент совершения деяния обвиняемый по причине душевной болезни страдал от такого нарушения умственных способностей, что не мог осознавать природу и свойство данного деяния, а если и мог, то не осознавал, что поступает неправильно».
В правовых нормах Англии, США и Содружества наций эта формулировка около ста лет использовалась для ведения защиты, построенной на невменяемости. По сути, она используется до сих пор.

Римским аналогом Дэниела Макнотена был некий Элий Приск, о котором нам известно только то, что он сошёл с ума и убил родную мать в годы совместного правления Марка Аврелия и его ужасного сына Коммода. Элий удостоился упоминания в Дигестах, причём в разделе, посвящённом обязанностям наместника провинции, потому что проконсул Африки [здесь имеется в виду не весь африканский континент, а римская провинция Африка, в состав который входили нынешний Тунис и средиземноморское побережье современных Алжира и Ливии] Скапула Тертулл написал Марку Аврелию и Коммоду письмо с просьбой помочь в решении этого дела. С одной стороны, Элий убил родную мать, и должен был быть наказан «в соответствии с ужасностью своего преступления» (это цитата). С другой стороны, он был, по всей видимости, болен, и не понимал, что делает, поэтому Скапуле казалось, что наказывать его, как здорового человека, жестоко и несправедливо. Императоры велели Скапуле убедиться, что Элий не симулирует безумие, и – в том случае, если выяснится, что он действительно душевнобольной – передать его на попечение оставшихся членов семьи, «поскольку он уже достаточно наказан своим безумием».

Отсюда следует, что в Римской империи к душевнобольным относились с большим сочувствием, чем во многих уголках современного мира, включая четыре штата США, где закон не позволяет построить защиту на невменяемости и признать человека невиновным по причине безумия, в результате чего тяжело больные люди оказываются в тюрьме, иногда даже в камерах смертников.

Ещё один важный момент – дальнейшая судьба Дэниела Макнотена и Элия Приска. Как уже говорилось, Макнотена отправили в Бетлемскую больницу, более известную как Бедлам – учреждение, куда душевнобольных помещали с XIV в., и где к ним относились как к заключённым, раздевали их догола, заковывали их в цепи и содержали в нищенских условиях за государственный счёт. Позднее Макнотена перевели в Бродмур, который по сей день остаётся психиатрической больницей строгого режима, хотя и располагается в другом месте. Там содержались и Чарльз Бронсон, и «Йоркширский Потрошитель», и Ронни Крэй [известные британские преступники XX в.]. Макнотен находился под опекой государства до конца своих дней. Государство следило, чтобы он не навредил кому-нибудь ещё, кормило его, обеспечивало его крышей над головой, меняло его постельное бельё и лечило его болезнь. Исторически такой подход к душевнобольным убийцам не был распространён. На протяжении большей части человеческой истории большинство людей, проливших невинную кровь по причине паранойи, галлюцинаций или потери связи с реальностью, отправляли домой к семьям. Заботиться о них приходилось их родителям, братьям, сёстрам, детям или супругам.

Впрочем, римляне и здесь проявили оригинальность. Родственников Элия не просто обязали ухаживать за ним – на них возложили ответственность за его дальнейшие действия. Если бы он навредил кому-то ещё, отвечать по закону пришлось бы им. Более того, в том же письме Марк Аврелий и Коммод велели Скапуле выяснить, знали ли родные Приска о его состоянии до того, как он убил мать, и «сторожили» ли они его.
«Ведь стражи назначены умалишённым не только для того, чтобы препятствовать им нанести вред себе самим, но также и для того, чтобы они не были источником гибели для других».
Нам это кажется странным. У нас царит индивидуализм, и мы даже не привлекаем родителей к ответственности за преступления их несовершеннолетних детей. Родителей Джона Венеблса и Роберта Томпсона не судили в английских судах, а ведь убийцам было по десять лет. Следует признать, что в США всё немного иначе: американцы любят предъявлять гражданские иски родителям убийц, которые уже умерли, но государственные обвинители в этом цирке не участвуют, потому что, согласно официальной позиции государства, уголовную ответственность за убийство может нести только сам убийца.

[Различия между уголовной и гражданско-правовой ответственностью в разных странах – настолько запутанная и скучная тема, что, если я попытаюсь вам её объяснить, вы потребуете компенсацию за моральный ущерб. :D ]

Даже если «Стокуэлльский Душитель» [прозвище серийного убийцы Кеннета Эрскина] сбежит из Бродмура и снова примется насиловать и убивать, никто не засудит начальника охраны больницы: вся ответственность за эти преступления будет лежать на самом Кеннете Эрскине. А вот в Римской империи II века н. э. родственники Приска понесли бы уголовную ответственность и соответствующее наказание, если бы он вырвался из-под их надзора и убил кого-нибудь ещё.

Причина в том, что римская семья отличалась от современной. Основой семьи – в идеале, по крайней мере – является супружеская пара. Всё вращается вокруг них – мужа и жены, матери и отца. Новые семьи создаются, когда заключаются браки. «Семья» (familia) римляне (я имею в виду прежде всего представителей высшего класса) называли не маленькую ячейку общества, созданную мужем и женой, а нечто вроде клана или племени, ядром которого был старейший родственник мужского пола. С точки зрения римлян, браки не создавали новых семей. Браки были союзами между семьями, сохранявшими самостоятельность.

Римская familia включала близких и дальних родственников, а также рабов и бывших рабов, получивших ограниченную свободу, но до конца своих дней сохранявших связи с семьёй и семейное имя. Членами семьи считали и людей со стороны, получивших этот статус в результате усыновления, и всех покойных родственников, о которых напоминали их посмертные маски на стенах и которые навсегда оставались неотъемлемой, живой частью семьи и её репутации.

Таким образом, familia – это большая группа людей, как живых, так и умерших, объединённых кровным родством, обязанностями по отношению друг к друг, чувствами и законом, а не современная семья из мамы, папы и 2,4 детей. В состав familia входило много домохозяйств (domus): это люди, живущие вместе, то есть уже ближе к маме, папе, и детям, но кроме них частью домохозяйства мог быть бывший раб Полибий, кормилица и пять рабов, которые делают всю работу по дому. Можно усмотреть (боюсь, эта теория не выдерживает критики, но мне она нравится) пережитки этой римской familia в сицилийской Семье с большой буквы – той, которая показана в фильмах серии «Крёстный отец». Эта Семья возглавляется боссом, которого окружают советники, и если кто-то решил, что может покинуть Семью, женившись на женщине со стороны, его быстро вернут обратно, потому что от семьи не сбежишь. На римские семьи лучше смотреть как на племена или кланы, а не как на нуклеарные семьи в маленьких домиках, потому что familia – нечто гораздо большее, чем отдельный человек, и даже более важное, чем государство.

[С другой стороны, если мы будем использовать здесь термин «клан» или «племя», культуры, которые обычно описываются в подобных терминах – кельты, древние германцы или африканцы доколониальных времён – будет казаться нам гораздо менее чуждыми и примитивными. Беспроигрышный вариант.]

Именно familia лежала в основе римской культуры и общества, особенно высшего – впрочем, только о нём нам известно достаточно много.

Таким образом, когда императоры велели выяснить, виновата ли семья Элия Приска в том, что она не помешала ему расправиться с матерью, они не требовали от небольшой группы людей вроде нас с вами взять на себя ответственность за сына, брата или кузена. Они требовали от большой структуры, состоящей из множества взаимосвязанных людей, в том числе несвободных и не вполне свободных, ответить за то, что она потеряла контроль над своими внутренними делами и не справилась со своими обязанностями перед римским обществом. С точки зрения государства, которое представляли Марк Аврелий и Коммод, familia обязана была следить за тем, чтобы душевнобольной не навредил себе или кому-либо ещё, потому что сам он свои действия не контролировал.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство в браке. Апрония

Новое сообщение ZHAN » 20 июн 2022, 21:26

Для римских аристократов смысл брака состоял в том, чтобы связать две семьи, их средства и их репутации, в горе и в радости. Как результат, о происходившем в браке, мы знаем даже меньше, чем о событиях внутри отдельных семей: за тем, чтобы сохранить всё в тайне, следили сразу два клана. Мы узнаём о проблемах только в тех случаях, когда эти кланы ссорились: например, если мужчина из одной семьи убил женщину из другой. Римская история знает два особенно резонансных дела об убийстве одного супруга другим; в обоих случаях жена стала жертвой мужа.

Римскому мужчине нетрудно было убить свою жену, поскольку семья была большей частью ограждена от общественного контроля.

Происходившее между мужем и женой редко выходило за стены их виллы, потому что за пределами семьи женщины были лишены средств правовой защиты. Закон приравнивал их к несовершеннолетним, они не могли заключать договоры или представлять себя в суде. Как если бы сегодня женщинам нельзя было покупать алкоголь или лотерейные билеты. Считалось, что они чересчур инфантильные и недалёкие, а потому неспособны сами о себе позаботиться. За женщинами должны были присматривать мужчины-опекуны, которые подписывали за них бумаги и следили, чтобы они ненароком не потратили все свои деньги на обувь или какую-нибудь косметику. Чаще всего опекуном женщины был её отец, иногда муж, порой – просто какой-нибудь друг семьи.

Цицерон особенно отличился, когда променял свою жену на юную и очень богатую девушку, находившуюся под его опекой, что давало ему возможность пользоваться её средствами. Иногда такая опека была насилием, иногда – поддержкой, а иногда – партнёрством, но во всех без исключения случаях женщины оказывались в подчинённом положении. А значит, женщина мало что могла сделать, если брак оказывался несчастливым, и муж её бил или вёл себя ещё хуже. Она могла развестись, если её опекун не был против, или могла попросить опекуна о помощи, но её собственные возможности были крайне ограничены. Ей приходилось обращаться к семье, чтобы та своими силами восстановила справедливость.

Примеры бытовых убийств, совершённых в разные периоды римской истории, демонстрируют, сколь разные формы могло принимать это восстановление справедливости своими силами. Один из самых ранних относится к правлению Тиберия, примерно к 24 году н. э., и известен нам со слов Тацита, писавшего восемью десятилетиями позже. Пример этот нельзя назвать типичным: Тацит приводит его просто потому, что император – по неизвестным причинам – вмешался в ситуацию лично.

Как и все самые лучшие детективные истории, эта начинается с тела женщины, обнаруженного в Риме на заре нового дня. Солнце светило, птицы пели, а искорёженное тело женщины лежало на земле. Тело принадлежало Апронии, жене претора Плавтия Сильвана, которая каким-то образом выпала из окна своей спальни и разбилась насмерть. Это уже было подозрительно. Апрония была дочерью весьма влиятельного человека по имени Луций Апроний. Он сделал успешную военную карьеру в Германии и Далмации и принял активное участие в подавлении восстания в Иллирике [примерно соответствует территории современной Албании, а также части Хорватии и Словении]. За это он получил право носить триумфальные знаки отличия – особенную парадную одежду.

К дочери человека, которому было позволено носить такую одежду, тогда относились примерно так же, как сегодня – к дочери какого-нибудь Брэда Питта: все хотели жениться на Апронии, чтобы проводить время с её папой. И отец остановил свой выбор на успешном молодом человеке по имени Марк Плавтий Сильван. В 24 г. Сильван получил должность претора – следующую по старшинству после консула. Женитьба на дочери Апрония свидетельствовала, что он далеко пойдёт.

К несчастью для Сильвана, Апрония погибла, больно ударившись о римскую землю. Но ещё большим несчастьем для него стало то, что Апроний не поверил, будто его дочь, прекрасная дочь благородного римлянина, могла среди ночи по чистой случайности выпасть из окна своей спальни. Эта версия показалась ему смехотворной. Не поверил Апроний и в то – представьте себе, пожалуйста, самого стереотипного римского аристократа, какого только можете представить, сурового военачальника с армейской выправкой, одетого в роскошную тогу – что его дочь выбросилась из окна намеренно. Это была версия Сильвана. Апроний был убеждён, что Сильван убил его дочь. Он был настолько в этом уверен, что хотел отдать Сильвана под суд. И ещё он хотел, чтобы дело дошло до самого императора.

Вы видите, что мы уже отошли от привычного детективного сценария. В наших детективах тело женщины находят в прологе, а уже в первой главе седой и нетрезвый следователь осматривает место преступления; но в Риме не было полицейских, которые принялись бы расследовать загадочную смерть Апронии. До тех пор, пока её отец не обратился к императору, представители римских властей не вмешивались в это дело, потому что, с точки зрения любого римлянина, убийства чьих-либо жён, детей, мужей и вообще кого бы то ни было их не касались.

В романе Агаты Кристи «С помощью зеркал» есть эпизод, в котором мисс Марпл призывает посадить человека, которого она называет «опасным безумцем», в тюрьму «ради общественного блага». Как и большинство из нас, мисс Марпл считала, что государство должно выявлять «опасных» индивидов и изолировать их от общества, чтобы они больше никому не причинили вреда. Например, убийц, с которыми Марпл была знакома не понаслышке. Это демонстрирует, насколько наши представления о государстве и о том, что является частным делом, а что государственным, отличаются от римских. Большинству из нас кажется очевидным, что государство обязано обеспечивать безопасность своих граждан с помощью полиции и судебной системы. Если кого-то убивают, полиция расследует дело, прокурорская служба возбуждает судебное преследование, а служба исполнения наказаний изолирует убийцу от общества и держит его под замком столько, сколько решит суд. Никто не ждёт, что этим займутся родственники жертвы, ведь убийство – дело государственной важности. Государство исполняет здесь сразу две функции: оно вершит правосудие и наказывает нарушителя, тем самым восстанавливая справедливость, а также защищает своих граждан, выявляя и обезвреживая источник опасности. Схожим образом от государства в наши дни ждут, что оно предпримет меры, чтобы в магазинах не продавались испорченные продукты, а опасные вещества вроде героина не были доступны всем желающим. Мы платим налоги, чтобы государство нас защищало. В то же время, мы не ждём, что государство залезет к нам в спальню и будет указывать женщинам, с кем им можно, а с кем нельзя заниматься сексом, или начнёт оказывать матерям почести за рождение детей. Это частные дела.

Однако римляне смотрели на вещи иначе. Они не видели ничего плохого в награждении матерей. Законы, в которых прописывалось, сколько украшений разрешено носить девушкам, тоже касались им вполне разумными. А вот убийство они считали семейным делом. Если муж убил жену, разбираться с этим должен был её опекун. Он должен был найти обвинителя (или выступить в качестве такового) и вызвать убийцу в суд, или потребовать от виновника компенсацию, если семья решила не доводить дело до суда. В Риме не было ни полиции, которая могла бы собрать улики, ни тюрьмы, куда можно было бы посадить опасного индивида – точно также же, как не было управления по санитарному надзору, которое следило бы за тем, чтобы хозяева таверн не травили постояльцев протухшим мясом, а маленькие дети не покупали ножи. О таких вещах могли позаботиться только боги и частные лица.

Римская система правосудия была целиком и полностью основана на личной ответственности. Частный человек должен был установить, что имело место преступление, выяснить, кто его совершил, и найти пути урегулирования. Успех при этом зависел от трёх вещей. Во-первых, нужно было найти виновного, во-вторых, нужно было заставить его признаться в содеянном, и, наконец, стороны должны были прийти к соглашению относительно размера компенсации, которую виновник ещё должен был выплатить.

На каждом из этапов частного человека подстерегали трудности. О том, что происходило, когда пройти этот путь не удавалось, свидетельствуют многочисленные сохранившиеся таблички с проклятиями. Таблички с проклятиями – это свинцовые пластинки, на которых люди нацарапывали проклятия. После этого они сворачивали их в трубочки, вбивали в них гвозди, чтобы никто не мог их развернуть, и закапывали их на территории святилищ в надежде на то, что великодушное божество покарает человека, укравшего горшок. Мы ещё рассмотрим эти проклятия подробнее, а пока просто поверьте, что огромное количество таких табличек было изготовлено людьми, которые страшно злились на того, кто украл у них свинью, перчатки или любимую пару обуви, и просили богов навредить этому человеку или даже стереть его с лица земли. Иногда они знали, что во всём виноват некий Квинт, но доказать этого не могли, и поэтому умоляли Юпитера наказать конкретного Квинта.

У системы, основанной на личной ответственности, было множество недостатков. Некоторым римлянам она обеспечивала более широкий доступ к правосудию, чем другим. Среди этих счастливцев был и Апроний.

В принципе, Апроний мог побеседовать с Сильваном с глазу на глаз и договориться с ним о компенсации, но Апроний, как уже говорилось, был очень важной персоной, и ему хотелось большего. Он хотел, чтобы состоялся публичный суд, чтобы все в Риме узнали, что его дочь стала жертвой Сильвана. И Апроний мог это устроить, потому что у него был доступ к императору. К тому же Сильван повёл себя очень и очень странно. Апронию быстро удалось доставить Сильвана на допрос к Тиберию, что само по себе свидетельствовало о его власти и влиянии.

Императоры вроде Тиберия обычно проводили время в раздумьях о целых провинциях и колониях, а не о домашних делах какого-то идиота-претора. Большую часть времени, по крайней мере. Тиберий был ворчливым стариком, причём практически с рождения, но он, кажется, питал слабость к загадочным происшествиям. Он был подающей надежды мисс Марпл римского мира, что-то в этом деле его привлекло, и он взялся за него всерьёз. Может быть, причина была в том, что бабушка Сильвана дружила с матерью Тиберия. Ливия и Ургулания (хуже имени, кажется, не придумаешь) были не разлей вода, причём Ливия оказывала немалое влияние на сына в первые годы его правления. Впрочем, к ней мы тоже ещё вернёмся. Возможно, она тут и ни при чём, и Тиберий просто очень хорошо относился к Апронию. Как бы то ни было, сначала он просто спросил Сильвана, что произошло с его бедной женой. Сильван «сбивчиво» ответил, что он якобы крепко спал, а Апрония, наверное, в это время совершила самоубийство. К несчастью для нас, Тацит не сообщает, почему, по версии Сильвана, его жена захотела свести счёты с жизнью, пока он спал. Может быть, он ужасно храпел. Так или иначе, Тиберий ему не поверил. Мы знаем это, потому что затем Тиберий занялся чем-то поистине неслыханным: он отправился осматривать место преступления.

Это, пожалуй, единственный во всей задокументированной римской истории пример того, как император решил расследовать убийство путём осмотра места преступления. Ничего подобного в Риме никогда не происходило, потому что представления римлян о доказательствах отличались от наших. Когда в римских судах слушались дела об убийствах, никому не приходило в голову взглянуть на кинжал, перчатки или другие вещдоки. Вместо этого люди выступали с тщательно подготовленными речами, используя одни и те же риторические приёмы. В основном они вещали о характере убитого и/или жертвы, об их образе жизни в целом, а не о конкретных обстоятельствах конкретного дела. А судья или присяжные выбирали того, кто им больше нравился. Осмотр места преступления не играл в этом процессе большой роли.

Поэтому никто не ожидал, что Тиберий решит взглянуть на окно, из которого выпала Апрония. Это было настолько неожиданно, что Сильван даже не удосужился прибраться после убийства, и Тиберий, если верить Тациту, обнаружил
«следы борьбы, показывавшие, что Апрония была сброшена вниз насильственно».
Увы, Тацит не уточняет, что это были за следы. Может быть, стулья, разбросанные по комнате, или порванные занавески, или кровь на мягкой мебели. Если честно, у меня это в голове не укладывается. Сильван был очень богат. У него было много рабов. При этом он почему-то не приказал им привести комнату в порядок, чтобы она не выглядела так подозрительно. Никому не пришло в голову всё там протереть, пока Сильван ходил к императору. По-видимому, никто не думал, что грозный Тиберий, правитель всей Западной Европы и Северной Африки, бросит все дела и побежит осматривать чью-то спальню. Ни один император, кроме него, не стал бы этого делать, даже ради внука маминой подруги.

А Тиберию просто нравилось всё загадочное. Сохранилось много милых историй о том, как он исследовал что-то, что его заинтересовало. Плиний Старший в своей «Естественной истории» (в сущности, энциклопедии всего, что было известно Плинию) сообщает, что Тиберий интересовался странными морскими чудовищами, обнаруженными во время отлива близ нынешнего Лиона (среди них были морские слоны и загадочные морские бараны). А Флегонт из Тралл в своей безумной книге о греческих и римских диковинках пишет, что Тиберий велел изготовить слепки гигантских зубов и костей, найденных на территории современной Турции. Если верить Флегонту, один зуб был длиной около 30 см; император приказал изготовить полноразмерную модель гиганта, которому он мог принадлежать. Как отметила Адриенна Майор, это делает Тиберия первым в истории палеонтологом.

Ему, как какому-нибудь Фоксу Малдеру [персонаж телесериала «Секретные материалы»], не терпелось разобраться в каждом загадочном деле, о котором его ставили в известность – и сбивчивый рассказ Сильвана о внезапном самоубийстве Апронии не стал исключением.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Апрония

Новое сообщение ZHAN » 21 июн 2022, 21:35

Один итальянский историк считает, что в деле Сильвана Тиберия заинтересовало ещё одно обстоятельство. Он выдвигает предположение, что Марк Плавтий Сильван и некий Сервий Плавт, которого, если верить хронике Св. Иеронима, в 24 году н. э. уличили в растлении собственного сына – это один и тот же человек. Если это так, человеком он был поистине ужасным: сперва он совершил половое преступление в отношении сына – в чём конкретно заключалось «растление», Иероним не сообщает – а затем, когда в этом его уже обвинили, убил жену, выбросив её из окна.

А ведь сделать это не так-то просто. Задумайтесь на мгновение о том, каково это – схватить взрослую женщину, которая, скорее всего, активно сопротивляется, и выкинуть её из окна, не давая ей уцепиться за подоконник или за что-нибудь ещё. Представьте, какая это упорная борьба не на жизнь, а на смерть. Даже если Сильвану кто-то помог, этот способ убийства нельзя назвать простым. Он свидетельствует о том, что он не планировал ничего заранее, но в тот день был решительно настроен расправиться с жертвой. И если Сильван и Сервий – одно лицо, возможно, обстоятельства смерти Апронии навели Тиберия (и её отца) на мысль о мотиве преступления. Нетрудно представить, что жена испытывала отвращение к мужу-насильнику, в результате чего могла вспыхнуть драка. Удивляло лишь то, что подобное произошло в одном из «благородных» семейств, члены которых должны были контролировать эмоции и беречь свою репутацию.

Но, по-видимому, нечто подобное действительно произошло. Тиберий обнаружил улики и отправил Сильвана в сенат, чтобы там его официально судили и признали виновным (в те времена императоры пытались сохранять видимость демократии). Но дожить до суда Сильвану было не суждено. Вмешалась его бабушка Ургулания: она послала ему кинжал – вежливый, но не такой уж тонкий намёк на то, что Сильвану следует избавить всех от траты времени и денег и наказать себя самостоятельно, пронзив себе грудь.

Убивать себя Сильвану не хотелось – пожалуй, единственное, в чём его можно понять – и, не сумев себя заколоть (здесь его тоже можно понять), он приказал рабу вскрыть себе вены. Свершилось ли правосудие – вопрос дискуссионный. Жизни Сильван лишился, но есть ощущение, что он остался безнаказанным, ведь ему позволили умереть у себя дома от собственной руки, избежав публичного суда. Да и история обошлась с ним довольно мягко.

Это убийство кажется ещё более интригующим, если учесть то, о чём Тацит не упомянул – вероятно, потому, что он был тот ещё женоненавистник и старательно замалчивал роль женщин во всём, о чём писал.

У Сильвана была сестра по имени Плавтия Ургуланилла, одно время находившаяся замужем за будущим императором Клавдием. Светоний мимоходом сообщает, что Клавдий развёлся с Ургуланиллой «из-за её наглого разврата и из-за подозрения в убийстве». Логично предположить, что речь идёт об убийстве её невестки Апронии. В таком случае есть подозрение, что убита она была не в порыве страсти, разыгравшейся среди ночи, а в результате внутрисемейного заговора. Если вспомнить, что Сильван – это, возможно, упомянутый Иеронимом Сервий, можно предположить, что брат и сестра вместе сделали нечто ужасное с сыном Сильвана, а когда это вскрылось, вместе убили его жену и пытались – безуспешно – выдать произошедшее за самоубийство. Примечательно, что Ургуланилле не грозило ничего, кроме развода: нет оснований считать, что Апроний предъявлял ей какие-либо претензии, а Тиберию наверняка не было до неё никакого дела.

Тацит, однако, объясняет действия Сильвана иначе – так же, как объясняли их его друзья после его вынужденного самоубийства. С друзьями Сильвану повезло: они отказывались верить, что такой уважаемый человек мог взять и убить жену, и решили, что Сильван сошёл с ума. Считалось, что безумие вызывают колдуны или боги – чаще колдуны. Светоний, к примеру, сообщает, что многие люди полагали, будто Гай Калигула сошёл с ума из-за того, что его последняя жена Цезония переборщила с любовными зельями. К такому же выводу пришли и друзья Сильвана: они накинулись на его первую жену Нумантину. Бедную Нумантину, которая, должно быть, жила своей жизнью и с наслаждением следила за этим скандалом, обвинили в том, что она наслала на бывшего мужа безумие посредством заклинаний и зелий.

Это было серьёзное обвинение, и её дело рассматривалось в суде. К счастью, суд её оправдал – видимо, больше её упрекнуть было не в чем. Всё это, однако, демонстрирует, насколько нелепой казалась сенаторам мысль о том, что один из них убил свою жену. Им легче было поверить в то, что его довели до безумия при помощи колдовства, чем в то, что он просто был очень плохим человеком.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Регилла

Новое сообщение ZHAN » 22 июн 2022, 18:54

Тот факт, что в римской истории известно всего два случая убийства жён их высокопоставленными мужьями, причём второй имел место через полтора столетия после первого, означает одно из двух: либо высокопоставленные мужчины и впрямь крайне редко убивали своих жён, либо до подобных убийств никому просто не было дела.

Вышеупомянутый второй случай – это убийство Аппии Аннии Региллы Атилии Кавкадии Тертуллы. Римляне звали её просто Аспазией Аннией Региллой, а мы будем звать её просто Региллой. В 160 году н. э. Региллу убил её муж Герод Аттик. Вы наверняка знаете кое-что о Героде Аттике, если хоть раз бывали в Афинах или видели фотографии прекрасно сохранившегося, до сих пор использующегося театра на южном склоне Акрополя. Это театр Герода Аттика – огромное сооружение римских времён, построенное обычным гражданином в честь жены, которую он убил: в честь Региллы.

Герод Аттик был одним из тех людей, которые на Западе сохранились сегодня разве что в Англии. Он был фигурой вроде Бориса Джонсона или Джейкоба Рис-Могга [политик, член Консервативной партии], которая могла возникнуть лишь в обществе, где существуют древняя аристократия, чудовищное неравенство и вера в то, что богатые коренным образом отличаются от всех остальных – разумеется, в лучшую сторону. Он родился в Афинах в 101 году н. э., но при этом был римским гражданином. Исключительно богатый меценат, горячий сторонник течения, представители которого считали себя интеллектуалами и при этом очень всех раздражали, он стал римским сенатором, а затем консулом и приятелем нескольких императоров. В предках у него были афиняне классического периода (к которым даже римляне относились с пиететом), а сам он считал себя потомком Ахилла и Зевса. Среди множества его имён было и имя Клавдий, то есть он претендовал на родство с римскими патрициями и императорами. И, как многие мальчики из богатых семей, которые могут делать всё, что им заблагорассудится, вёл он себя просто отвратительно.

Краткие биографии Герода, вроде той, что можно найти в «Википедии», чаще всего ему льстят. В них перечисляются написанные им книги и воздвигнутые им здания, которых он оставил после себя немало. Герод был демонстративно щедр, когда речь шла о сооружениях, на которых он мог увековечить своё имя. Он построил стадионы в Афинах и Дельфах, акведуки в Канузии и Александрии Троадской, бани в Фермопилах (место, где сражались легендарные триста спартанцев), театр в Коринфе, водопровод в Трое, фонтаны в Олимпии и так далее и тому подобное. Он тратил огромные деньги на то, что ему нравилось, потому что не испытывал в них недостатка. Одна из моих любимых историй о нём изложена в биографии, написанной неким Филостратом. Филострат утверждает, что Аттик, третий сын Герода, никак не мог научиться читать и писать. Интеллектуал Герод этого стыдился, но в конце концов нашёл гениальное решение: он привёл двадцать четыре мальчика и назвал каждого из них в честь одной из букв греческого алфавита. Такие абсурдные идеи приходят в голову только очень, очень богатым людям. Нужно было догадаться использовать жизни и имена двадцати четырёх человек, чтобы научить одного-единственного ребёнка одной-единственной вещи. В общем, эта история проливает свет на то, как Герод Аттик относился к остальным людям.

[Ещё одна история про Герода, которая тоже не относится к теме, но слишком хороша, чтобы её не рассказывать, звучит так: однажды он встретил человека, которого все звали Гераклом. Он был больше двух метров ростом, мог похвастаться сросшимися бровями и утверждал, что бессмертен. Геракл так впечатлил Герода, что тот пригласил его на ужин. Геракл принял приглашение с условием, что ни одна женщина не дотронется до его еды или питья. Придя к Героду, он косо взглянул на молоко, заявил, что до него дотронулись грязные женские руки, и был таков. Герод провёл расследование и выяснил, что корову доила женщина. Произошедшее его поразило. Конец. Смысл этой истории в её очаровательной бессмысленности.]

Будучи экстравагантным транжирой, Герод вдобавок был человеком злым и жестоким. Он сурово и презрительно обращался со всеми, кто был ниже его по статусу, а порой даже с теми, чей статус был явно выше. Когда умер его отец, он первым делом лишил афинских граждан наследства, которое тот им оставил по завещанию. Затем он начал терроризировать рабов и вольноотпущенников, которых унаследовал от отца. Всю жизнь он конфликтовал с другими богачами, а один раз даже поспорил с императором Антонином Пием (не переживайте, не только вы о нём не помните) во время восхождения на гору и в конце концов ударил его по лицу. Филострат отрицает, что имел место настоящий удар, но признаёт, что Антонин и Герод принялись толкаться и препираться. Учитывая, что Антонин Пий был самым настоящим императором, а Герод всего лишь управлял несколькими греческими городами и большую часть времени относился к императорской семье крайне подобострастно, эта беспрецедентная драка характеризует его как самого настоящего мерзавца.

Герод не женился до сорока лет, потому что хотел взять в жёны дочь консула и готов был ждать сколько угодно. К тому времени, как ему исполнилось сорок, он уже и сам добился консульства и даже сблизился с императорской семьёй, потому что, несмотря на драку, Антонин Пий сделал его воспитателем своих приёмных сыновей и наследников Марка Аврелия и Луция Вера (Вера тоже никто не помнит, это нормально). Благодаря таким связям он отыскал себе идеальную невесту: четырнадцатилетнюю дальнюю родственницу императорской семьи.

Став одним из богатейших и влиятельнейших людей в империи и заполучив совсем юную невесту, Герод, недолго думая, решил обзавестись наследниками. Первого ребёнка Регилла родила, когда ей было шестнадцать, а её мужу – сорок два. Её сын не прожил и нескольких месяцев, но она практически сразу же вновь забеременела. Она родила двух дочерей, когда ей было семнадцать и восемнадцать, второго сына в двадцать, после чего Герод, по-видимому, позволил ей немного отдохнуть, и, наконец, последнего сына, когда ей было двадцать пять лет. Мы не знаем, были ли у неё ещё беременности. Мы не знаем этого, потому что авторам имеющихся в нашем распоряжении источников не было никакого дела до Региллы. Даже в современных текстах о Героде её упоминают нечасто, а когда упоминают, делают вид, что она была равноправным партнёром в браке. Например, в посвящённой ей статье в «Википедии» утверждается, что первое, что она сделала после свадьбы – потратила своё приданое на огромную виллу в Риме и подарила её Героду. Словно четырнадцатилетняя девочка могла принять подобное решение совершенно добровольно.

Мы никогда не узнаем, на что была похожа жизнь Региллы после свадьбы – как, впрочем, и до. Она происходила из очень богатой и знатной семьи, ей были доступны удобства, о которых другие женщины не могли и мечтать – но её выдали замуж гораздо раньше, чем она стала женщиной в нашем понимании. Нетрудно предположить, что в браке ей жилось крайне невесело. Её, девочку-подростка, увёз к себе в Грецию мужчина среднего возраста – не самый приятный человек, мечтавший о наследнике и заставлявший жену рожать, пока она не произвела на свет жизнеспособного мальчика. Вдобавок он поселил в её новом доме своих приёмных сыновей, к которым испытывал сильнейшую привязанность. Одним из них, Полидевком, он, кажется, восхищался как жутковатый взрослый мужчина, не привыкший к отказам.

Подражая Адриану (другому могущественному взрослому мужчине, чьи отношения с молодым человеком, находившимся в подчинённом положении, должны ужасать, но почему-то считаются милыми), Герод воздвиг бесчисленные статуи Полидевка – никому в империи не посвящали столько монументов, кроме, разумеется, членов императорской семьи. Все места, где Полидевк хоть раз стоял, он пометил памятными надписями. Я не шучу: Герод действительно велел высечь надпись, в которой говорилось, что однажды они с Полидевком стояли на этой развилке дорог. Подобное поведение, как и то, что статуи Полидевка изображают его красавчиком, а дело происходит в Афинах, наводят многих историков на мысль о любовной связи между отцом и приёмным сыном. Вероятно, Герод действительно спал с ним. Как бы то ни было, отношения между ними были неравными и жутковатыми. Столь же жутковатым – и, возможно, неприятным для Региллы – было то, что мать Герода тоже принялась ставить статуи Полидевку – правда, уже после смерти последнего. Потому что, разумеется, Полидевк умер молодым, возможно, ещё в подростковом возрасте, и при несколько подозрительных обстоятельствах. Один из современников Герода, Фронтон, писал, что Герод был человеком жестоким, алчным, никуда негодным и бессовестным, нечестивым сыном, тираном и убийцей. Возможно, за закрытыми дверями от относился к Регилле с любовью и нежностью, но её смерть свидетельствует об обратном.

Регилла умерла, когда ей было всего тридцать. Она находилась на восьмом месяце беременности и прожила с Геродом уже шестнадцать лет. Филострат пишет, что Герод велел вольноотпущеннику побить её «за какую-то мелочь», из-за удара в живот у неё начались преждевременные роды, и это её убило. Она умерла страшной, медленной, болезненной и унизительной смертью. Мы не знаем, бил ли Герод её раньше, но в свете всего, что нам сегодня известно о домашнем насилии, маловероятно, что этот фатальный инцидент был первым и единственным эпизодом за шестнадцать лет.

Мы не можем судить, насколько распространено было домашнее насилие в римских семьях, но некоторые римские мыслители считали, что в том, чтобы побить жену, нет ничего плохого. Самый известный пример – похвала всё того же Валерия Максима в адрес мужа, насмерть забившего жену за то, что она напилась и тем самым подвергла опасности свою честь. История, скорее всего, вымышленная, и Валерий явно фантазирует о «высокоморальной» римской древности, когда женщины были покорны мужественным мужчинам, а не описывает современную ему реальность. Не стала бы современная женщина жить и с Проперцием, поэтом, который в одной из своих любовных элегий открыто угрожал своей возлюбленной Цинтии, что, если она ему изменит, он убьёт её, а затем себя: «капать с меча одного будет обоих пусть кровь». Звучит как слова парня, расправившегося со своей девушкой.

Впрочем, на Герода больше похож император Нерон, который в приступе гнева убил свою беременную жену Поппею, пнув её в живот, потому что он был жестоким и эгоистичным душегубом. Интересное отличие от инцидента с Региллой состоит в том, что Нерон, как и мифический человек с дубиной, и Проперций в своём воображении убивали женщин собственными руками (или ногами), а Герод воспользовался инструментом – своим вольноотпущенником Алкимедонтом. Герод был слишком богат и испорчен для того, чтобы бить свою жену самостоятельно.

Убийство жены не повлекло бы никаких неприятных последствий для Герода, если бы не вмешался её брат. Братом Региллы был аристократ по имени Брадуа, тоже консул и друг императорской семьи, который решительно не желал мириться с тем, что его сестра умерла столь унизительной смертью. Брадуа публично обвинил Герода Аттика в убийстве Региллы и довёл дело до суда. Только человек с такими связями и ресурсами, какими располагал Брадуа, мог привлечь Герода к суду по такому обвинению. Формально Брадуа даже был выше его по статусу: он ведь был настоящим римлянином, а не каким-то нечистоплотным выскочкой-греком. Увы, в то же время Брадуа был идиотом с раздутым эго, и у него ничего не вышло.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Регилла (2)

Новое сообщение ZHAN » 23 июн 2022, 20:35

В римских судах, как и в современных, защита и обвинение по очереди произносили речи, предъявляли доказательства и приглашали свидетелей. Когда подошла его очередь выступать перед равными на главном процессе десятилетия, Брадуа встал, демонстрируя полосы на белоснежной тоге – символ консульского достоинства – и полумесяцы на обуви – знак принадлежности к патрициям – и принялся бубнить о том, из какой хорошей семьи он происходил. Он без конца нахваливал самого себя и своих предков, убеждая несчастных слушателей, что все его родственники на протяжении бог знает скольких поколений были просто безупречными людьми. Только после этого он, наконец, обвинил Герода в том, что тот приказал Алкимедонту избить Региллу и тем самым оскорбил честь его семьи. Брадуа признался, что доказать этого не может, улик у него нет, но ему бы очень хотелось, чтобы Герода признали виновным.

И Героду Аттику – профессиональному оратору, человеку, прославившемуся своими речами – хватило примерно четырёх секунд, чтобы сбить спесь с обвинителя с его дурацкой обувью, жалкой речью и ничтожными доказательствами, свалить всю вину на Алкимедонта и окончить выступление. Разумеется, Герода оправдали. Ему всё сошло с рук, и весь следующий год он демонстративно, нарочито оплакивал Региллу – либо его всё же мучила совесть, либо ему просто не хватало внимания.

Интересна роль в этом деле посредника, то есть Алкимедонта. Брадуа даже не рассматривал Алкимедонта в качестве лица, способного совершить убийство – по крайней мере, не видел смысла в том, чтобы предъявлять ему обвинение. Никто бы не стал слушать дело об убийстве римской аристократки вольноотпущенником, которого до сих пор считали человеком только наполовину. После такого Алкимедонт не прожил бы и недели. Брадуа относился к нему не как к кому-то, кто может нести ответственность за свои поступки, а как к инструменту. Алкимедонт был дубиной в руке Герода. Именно Герод совершил преступление, приказав избить Региллу (и до чего же ужасно он унизил её, поручив это своему приспешнику!) Алкимедонт не сделал бы этого, если бы не приказ Герода, поэтому Брадуа считал, что виновен Герод. Чарли Мэнсоном был Герод, Алкимедон выступил в роли его Сквики Фромм.

[Чарльз Мэнсон – создатель и руководитель американской секты «Семья». Линетт «Сквики» Фромм – одна из членов этой секты, совершившая покушение на президента США Джеральда Форда.]

Герод заявил на суде, что Алкимедонт, действуя по собственной воле, до смерти забил его жену. Мы могли бы предположить, что после этого судили Алкимедонта. В конце концов, от его руки погибла женщина. Никто из присутствовавших на заседании мужчин – женщинам, разумеется, слова не давали – не спорил с тем, что Алкимедонт вошёл в комнату и избил беременную жену бывшего хозяина так, что она умерла. Но в Риме справедливость восстанавливали своим силами. Суд не мог проходить без участия родственников жертвы, а Брадуа, по-видимому, не собирался судиться с Алкимедонтом. Он бросил это дело и был таков. Но и Герод не удосужился наказать человека, который убил его жену и нерождённого ребёнка. Он даже не удалил его от себя.

Спустя годы имя Алкимедонта вновь прозвучало в суде, когда Героду в очередной раз пришлось объяснять, почему рядом с ним подозрительным образом умерли люди (надо полагать, он притягивал подобные несчастья). На этот раз речь шла о двух дочерях Алкимедонта: эти девочки-подростки прислуживали Героду, а потом в башню, где они спали, ударила молния, и их нашли мёртвыми. По какой-то причине на этот раз Герода судил лично император Марк Аврелий. Может быть, ему показалось абсурдным утверждение о том, что две девушки погибли от удара молнии, находясь в помещении, которое принадлежало человеку, уже дважды обвинявшемуся в убийствах. Я понятия не имею, что именно случилось с этими девушками, которым не повезло оказаться служанками Герода Аттика и дочерьми его приспешника, но я более чем уверен, что убил их не удар молнии. Это ведь не эпизод «Секретных материалов». Так или иначе, Герод вновь обвинил во всём Алкимедонта, но в конце концов они оба избежали наказания – и продолжили жить как жили.

Убийства Апронии и Региллы – это два крайне нетипичных примера, потому что в обоих случаях имело место вмешательство императора. Собственно, это единственная причина, по которой мы о них знаем. В обоих случаях речь шла о привилегированных мужчинах, расправившихся с женщинами, которые встали у них на пути. Из них только Сильван, которого заставили совершить самоубийство, когда стало ясно, что Тиберий его осудит, был в какой-то мере наказан – и то только потому, что Тиберий проявил к его истории неподдельный интерес. Об этих женщинах нам известно лишь потому, что их богатые и влиятельные мужья умудрились вызвать переполох на самом верху. Если бы эти мужчины не занимали столь видного положения в обществе, печальные судьбы их жён, как и большинства других женщин в истории, были бы преданы забвению.

Обо всех остальных совершённых в римском мире убийствах, которые современные исследователи назвали бы насилием со стороны полового партнёра, до нас дошли лишь обрывочные сведения.

Например, в главном морском порту Рима, который так и назывался – Порт (Portus), был обнаружен надгробный камень, изготовленный примерно тогда же, когда жил Герод Аттик. Этот камень был установлен в память о шестнадцатилетней Приме Флорентине её родителями. С его помощью они надеялись донести до всех, что Приму убил её муж Орфей, бросивший её в Тибр. Человек, избавившийся от юной невесты подобным образом, вряд ли мог сделать это тайно, и наверняка для местных это был настоящий скандал – но драмы жителей, разворачивающиеся в провинциальных городах, редко попадают в исторические труды, и об этой мы знаем лишь потому, что родители Примы захотели и смогли зафиксировать на камне причину её смерти и имя убийцы. По мнению некоторых исследователей, это свидетельствует о том, что они не смогли ни привлечь Орфея к суду (может быть, у него были хорошие связи), ни вынудить его выплатить компенсацию (для этого он должен был признать свою вину). Может быть, им хотелось покрыть Орфея позором, чтобы хоть как-то наказать его за убийство их дочери, или же они сами чувствовали себя виноватыми в том, что устроили этот брак и привели Приму в дом человека, который в итоге с ней расправился.

Ещё один примечательный надгробный камень был найден в Лионе. Он относится к IV в., то есть ко временам поздней империи, разительно отличавшейся от ранней, которой правил Тиберий, как, впрочем, и от поздней республики Цицерона, и от императорского Рима эпохи его расцвета, который застал Герод. Это надгробие было создано в глубокой провинции в неспокойный период римской истории; тем не менее, и оно свидетельствует о чувствах семьи, которой хватило средств для того, чтобы соорудить монумент из дорогого камня. Это памятник некой Юлии Майане, убитой её не названным по имени «жесточайшим мужем» после двадцати восьми лет совместной жизни, который установили её брат и один из трёх её сыновей. Как и в случае с Региллой, современному читателю остаётся только гадать, был ли инцидент, повлёкший за собой смерть Юлии, первым случаем домашнего насилия со стороны мужа, или за определением «жесточайший» скрываются три десятилетия издевательств. Мы никогда не узнаем о том, что пережила Юлия – и каждая женщина, подобная ей: всё, что осталось от неё в мире – этот памятник, который, если задуматься, посвящён не столько ей самой, сколько мести её брата и сына её мужу-убийце.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Гай Кальпурний Пизон

Новое сообщение ZHAN » 24 июн 2022, 20:32

Наряду с женщинами, которых мужья избивали или бросали куда-то или откуда-то, были, разумеется, и мужчины, убитые жёнами. В современном мире, если верить статистике ООН, на каждые шесть убитых партнёрами женщин приходится один мужчина. Даже сегодня, в век информации и интернета, мы крайне редко слышим о мужчинах, подвергшихся домашнему насилию, а женщины, убившие своих партнёров, почти всегда оказываются жертвами, которые использовали насилие для самозащиты. Римляне жили в мире, где информации было гораздо меньше, да и к действиям женщин большого интереса не проявляли. Все известные нам римские жёны, убившие своих мужей, либо были связаны с императорской семьёй, либо жили во времена, которые сами римляне считали глубокой древностью. И во всех этих случаях орудием убийства был яд.

Римские авторы раз за разом рассказывают одну и ту же притчу о жене, убившей мужа, – и из-за однообразия и предсказуемости этих историй трудно поверить, что нечто подобное хоть раз происходило в действительности. Впрочем, все стереотипы основаны на чём-то реальном. Стереотипная римская мужеубийца – это чересчур заботливая мать, расправляющаяся с мужем, чтобы его место занял её сын.

Так изображали жену Августа Ливию, силясь объяснить, каким образом олух Тиберий стал императором; точно так же изображали и Агриппину Младшую, объясняя, каким образом императором стал чудовищный нарцисс Нерон. То же самое рассказывали и о забытой женщине по имени Кварта Гостилия (как по мне, неплохое имя для убийцы), которая якобы умертвила своего мужа и действующего консула Гая Кальпурния Пизона в 154 году до н. э. Разумеется, в нашем распоряжении нет источников того времени, повествующих об этом убийстве. Нам приходится довольствоваться одним-единственным абзацем в «Истории» Ливия, жившего гораздо позже и пытавшегося упомянуть в своём сочинении все значимые события, которые произошли в Риме со дня его основания в 753 году до н. э. до времени создания этого труда (примерно 27 год до н. э.) При таких масштабах Ливию некогда было вдаваться в детали.

Ливий пишет, что у Гостилии, жены Гая Кальпурния Пизона, был взрослый сын от предыдущего брака по имени Квинт Фульвий Флакк. Кальпурний во всём преуспевал и стал консулом, а от Квинта не было никакого толку – по крайней мере, с точки зрения его матери. В 154 году в Риме произошла серия на первый взгляд не связанных между собой инцидентов. Сначала претор Тиберий Минуций умер от внезапно поразившей его болезни. Затем Квинт и Кальпурний одновременно участвовали в выборах консулов, однако консулом стал только Кальпурний. Наконец, умер и сам Кальпурний, как казалось, от той же самой болезни, что и Тиберий.

Смерть двух магистратов в один и тот же год сперва приняли за посланный богами знак; объяснение ему искали, копаясь в священных книгах и гадая по внутренностям пушистых животных. Этим занимались все (вариантов у них не было, так велел закон), кроме Гая Клавдия, который стал претором вместо Тиберия и сразу же почуял неладное. В частности, этого римского Коломбо насторожило то, что Квинт каким-то образом был объявлен консулом вместо отчима. Очень быстро – так быстро, что это само по себе подозрительно – появились свидетели, утверждавшие, будто Гостилия сильно злилась на Квинта из-за того, что он не смог выиграть выборы. Оказалось, что он уже трижды безуспешно пытался получить эту должность. Гостилия считала его неудачником и, как всякая чересчур заботливая мать, сперва отругала сына, а потом пообещала, что в следующий раз сама позаботится о том, чтобы у него всё получилось. Если верить анонимным доносчикам, она даже уточнила, что предпримет меры, чтобы Квинт стал консулом не позднее чем через два месяца.

Ливий пишет, что эти слова подтвердились на деле: Гостилия отравила Кальпурния. И Гостилию, которая была либо ужасной матерью, решившейся убить своего супруга, самого могущественного человека в Риме, ради сына-неудачника, либо невинной и обескураженной женщиной, только что потерявшей мужа, на основании этих анонимных доносов немедленно признали виновной и, вероятно, казнили.

Эти истории до ужаса предсказуемы. Невозможно сказать, где заканчивается избитое клише, образ женщины, которая слишком активно вмешивается в политику и в жизнь собственного сына, и начинается история реальной женщины, которая жила, дышала, чувствовала, любила, а может, и убивала. Это клише так удачно вписывается в представления римлян о том, какое место женщины должны занимать в обществе и что происходит, когда они «наглеют» (умирают хорошие мужчины, а это плохо), что принимать сообщения источников на веру совершенно не хочется. Очередная римлянка заболталась и пошла убивать. Ну-ну, это мы уже слышали.

Но тот факт, что истории об убийстве мужчин женщинами сводятся к этим сюжетам, можно объяснить и иначе: только подобные случаи вписывались в хорошо знакомый римлянам нарратив, поэтому только их и упомянули в источниках. Точно так же сегодня мы ничего не слышим о мужчинах, которых их жёны бьют и даже убивают из ревности, в приступе гнева, по причине душевной болезни или из-за стремления к контролю, поскольку такие истории не вписываются в наши стереотипные представления о домашнем насилии – а запуганные женщины, мстящие своим мужьям, наоборот, регулярно встречаются в популярных мыльных операх.

Чрезмерное внимание римских писателей к чересчур заботливым матерям, убивавшим мужей ради сыновей, не свидетельствует о том, что таких женщин не существовало, как, впрочем, и о том, что не существовало других женщин-мужеубийц. Оно говорит лишь о том, что только таких женщин римляне по-настоящему боялись.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Убийство в рабовладельческом государстве

Новое сообщение ZHAN » 25 июн 2022, 13:29

Рассуждать о римском рабстве – всё равно что всматриваться в зияющую бездну страданий, причинённых людям намеренно. Римская империя считается одним из настоящих рабовладельческих государств – то есть таких, которые, как и южные штаты США до гражданской войны, просто не могли существовать без рабства. Оно являлось социально-экономическим фундаментом огромной империи; но если в американских штатах вроде Луизианы и Виргинии рабство существовало примерно полтора века, римская империя держалась на спинах бесчисленного множества порабощённых мужчин, женщин и детей почти тысячу лет. Тысяча лет – это тридцать четыре поколения порабощённых римлянами людей. Тысячу лет назад Англией правил король Кнуд. Тысяча лет – это огромный срок.

И речь не только о домашних рабах: в империи было много шахт, где рабы добывали серебро, свинец, золото, железо и медь. Погуглите, как выглядит испанский рудник Лас-Медулас и представьте себе двадцать четыре тысячи рабов, которые трудятся там двадцать четыре часа в сутки, добывая золото для Римской империи – а затем умножьте на сотни лет, сотни подобных шахт и на все эти жизни, потраченные на неоплачиваемый труд. Взглянем вместе в эту бездонную пропасть римского ужаса.

А затем представьте себе бескрайние земельные угодья, которыми владеет какой-нибудь Гай Цецилий Исидор или какая-нибудь Мелания [в собственности Исидора на момент его смерти в 8 году до н. э. было 4116 порабощённых людей; Мелания, христианка, жившая в V веке н. э., освободила 8000 человек и начала вести аскетический образ жизни], и которые обрабатывают сотни закованных в цепи порабощённых людей. А ведь кроме них были ещё домашние рабы, которые постоянно что-то готовили, чистили, мыли и кого-нибудь одевали. А ещё государственные рабы, обслуживавшие акведуки, строившие дороги и все эти храмы и форумы по всей империи, тушившие пожары и носившие императоров в лектиках.

По оценкам специалистов (разумеется, это всего лишь догадки, но догадки людей, которым можно доверять, когда дело касается цифр) в Римской империи жило от 4,8 до 8,4 млн рабов; что касается города Рима, рабы составляли от 10 до 25 % его населения. Миллионы жизней, миллионы личностей, испытывавших любовь, ненависть, зависть и радость, страдавших от боли в коленях или глазах, мечтавших, думавших, стремившихся и надеявшихся, и при этом принадлежавших другим людям и ежедневно подвергавшихся ужасному насилию.

Плиний Младший приводит показательный анекдот в письме своему приятелю Ацилию. Письмо состоит из двух абзацев. В первом рассказывается ужасная история о бывшем преторе Авле Ларции Македоне, убитом в римских банях. Во втором Плиний пытается разрядить обстановку с помощью своего хвалёного остроумия. Он описывает забавную сценку из жизни того же Македона, также разыгравшуюся в бане и, по мнению Плиния, предвосхитившую его гибель.

Дело было так: в бане столпилось много народу, и раб Македона слегка дотронулся до какого-то всадника, прося дать проход своему господину. Всадник должен был подчиниться, поскольку Македон занимал более высокое положение в обществе. Однако всадник не понял, что раб пытался оповестить его о прибытии Македона. Он счёл прикосновение оскорблением и отреагировал моментально и резко: замахнулся и нанёс человеку такой удар, что тот едва не упал. Плиний находит этот ужасный случай занятным не потому, что подобная реакция на лёгкое касание кажется ему неадекватной и отвратительной, а потому, что всадник промахнулся и ударил не раба, а самого Македона. Если бы сам Македон не пострадал от руки другого свободного человека, которому наверняка тут же стало очень стыдно за своё поведение (чтобы осознать всю нелепость ситуации, вспомните, что дело происходит в бане, и они там все голые), никто не удосужился бы написать о случившемся. Это был бы всего-навсего очередной акт насилия – совершённый в ответ на воображаемое оскорбление, то есть просто потому, что всадник мог это сделать – в отношении человека, чья жизнь ничего не значила, потому что он был рабом. История о том, как случайно унизили покойного претора, казалась Плинию забавной, но до крайне жестокого обращения с порабощённым человеком ему не было никакого дела.

Вот ещё одна история, на сей раз об императоре Адриане. Приводит её Гален. В приступе гнева, причина которого не сообщается (представляйте что хотите – лично мне кажется, что он получил неприятное письмо), Адриан воткнул в глаз своему рабу палочку для письма. Просто взял и оставил без глаза человека, подвернувшегося ему под руку. Успокоившись, Адриан расстроился из-за того, что по его вине человек наполовину ослеп, и попробовал откупиться от несчастного. Показательно, что он предложил ему не свободу, а всего лишь любые материальные блага на выбор в качестве компенсации за непоправимое увечье, с которым рабу предстояло и дальше прислуживать столь раздражительному человеку. Раб от всех подарков отказался и просто попросил вернуть ему глаз. Вот и вся история.

Видимо, он не получил ничего, потому что того, о чём он просил, император ему дать не мог. Эта маленькая история многое говорит о «божественном» Адриане, которого чаще вспоминают как защитника рабов от их поработителей. Нрав у него, как видите, был крутой. Он напоминает мне геймеров с YouTube, которые во время онлайн-трансляций «сгоряча» выкрикивают расистские оскорбления, а потом извиняются за то, что показали своё истинное лицо. В моменты неконтролируемого гнева наружу выходят предубеждения, которые люди предпочитают скрывать на публике. В такие моменты некоторые геймеры вдруг становятся расистами, а некоторые римские рабовладельцы калечили порабощённых людей, подобно тому, как Чарльз Фостер Кейн [персонаж кинофильма «Гражданин Кейн» (реж. О. Уэллс, США, 1941] ломал мебель.

В таких условиях проходила вся жизнь римских рабов: произвольное насилие было как минимум возможно, если не ожидаемо. И речь не только о физическом насилии. Римские рабовладельцы обожали давать друг другу советы о том, как осуществлять психологический контроль над порабощёнными людьми. Люди вроде Колумеллы, Варрона, Плутарха и Катона (который был настолько суров, что его не очень-то любили сами римляне) писали, что следует изолировать рабов от их соотечественников и мешать им изучать языки товарищей по несчастью. Эти знатоки советовали настраивать порабощённых людей друг против друга и поощрять конкуренцию между ними, чтобы те ненароком не сдружились. В отношении отдельных рабов рекомендовалось использовать метод «кнута и пряника»: с одной стороны, регулярно бить их, насильно раздевать и морить голодом, с другой – обещать в будущем наградить их или даже в один прекрасный день освободить, а пока просто хвалить их и предоставлять им возможность устраивать личную жизнь. Награды и наказания, связанные с семьями порабощённых – их партнёрами и детьми – особенно ужасают, и поэтому активно применялись. Поработитель мог разрешить своим рабам жить семьёй, а мог навсегда разлучить членов семьи, продав их разным владельцам. И он пользовался этой властью в безжалостной, тщательно рассчитанной манере, чтобы полностью контролировать поведение людей, находившихся у него в собственности.

[См. книгу Джерри Тонера «Как управлять рабами» – руководство для рабовладельца, написанное для современного читателя, но основанное на аналогичных римских руководствах. По ней можно составить представление о том, на какие жестокие, и при этом тщательно продуманные, действия способны такие люди.]

В этом мире безраздельного господства убийства не были редкостью. Чаще всего, разумеется, убивали рабов, но до этой темы мы ещё дойдём, потому что с ней всё не так просто. Рассмотрим для начала то, чего так боялись сами римляне: случаи убийства рабовладельцев порабощёнными ими людьми. Подобное происходило гораздо реже, чем может показаться. Римские аристократы были крайне уязвимы для своих рабов – ведь те спали с ними в одних спальнях, одевали их, мыли, кормили и в буквальном смысле носили на руках. Вам хватило бы пары минут, чтобы задушить богатея тогой, если бы он приказал вам его одеть; можно было ударить его по голове особенно роскошной вазой или бросить его в обустроенный им за огромные деньги декоративный пруд – однако рабы почти никогда не решались на это, потому что наказания за насилие над господином были исключительно ужасными – даже по римским меркам.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Луций Педаний Секунд

Новое сообщение ZHAN » 26 июн 2022, 13:06

Самые известные случаи убийств рабовладельцев порабощёнными людьми объединяет то, что в историю вошли не сами рабы, а их жертвы. И Авла Ларция Македона, и Луция Педания Секунда убили группы рабов, о которых мы мало что знаем. При этом оба убийства вызвали ажиотаж: первое – из-за странности преступления, а второе – из-за суровости наказания.

Македона убили в его частных банях в Формиях [город на полпути между Римом и Неаполем]. Может быть, он построил частные бани, потому что в общественных с ним произошёл вышеописанный неприятный инцидент, но, возможно, это просто совпадение. Так или иначе, он лежал голый и весь потный в бане у себя на вилле, как вдруг его окружила толпа недружелюбно настроенных рабов. Плиний Младший потчует своего приятеля сомнительными, но красочными подробностями: один человек схватил Македона за горло, после чего остальные принялись его бить. Они били и пинали его, норовя ударить «по тайным частям», пока Македон не упал на пол и не перестал шевелиться. После этого нападающие вынесли его из бань и попытались создать видимость того, что он просто потерял сознание на жаре. А синяки на его теле появились, наверное, потому, что он натыкался на разные предметы – точно не на кулаки – пока, наконец, не грохнулся на пол.

Рабы, которые остались ему верны, перенесли его в прохладное помещение, где он пришёл в себя, назвал имена виновных и вновь потерял сознание. Интересно, что он держался за жизнь, пока напавших на него не казнили за убийство, и только после этого умер. Могу лишь предположить, что наблюдать за казнью человека, осуждённого за то, что он тебя убил, отрадно, но ужасно сюрреалистично. Я, во всяком случае, после этого перестал бы доверять докторам.

[Все подробности этой истории читайте: Плиний Младший. «Письма», 3.14.]

Плиний пишет об этой истории как о скандальном событии: рабы взбунтовались! Но справедливость восторжествовала! Он мрачно замечает, что даже добрые рабовладельцы не могут чувствовать себя в безопасности, потому что все рабы от природы склонны к преступлениям. Однако, если взглянуть на произошедшее с другой стороны, с точки зрение рабов, перед нами душераздирающая трагедия. Плиний не скрывает, что нападавшие решились на убийство, потому что Македон был крайне жестоким рабовладельцем. По мнению Плиния, он стыдился собственного низкого происхождения и обращался со своими рабами сурово, чтобы они ненароком не подумали, что он – один из них.

Так или иначе, он был известен своей жестокостью, к которой другие рабовладельцы относились как к чему-то незначительному, вроде пристрастия к алкоголю или онлайн-играм. Не самая лучшая черта, повод для сплетен, но с кем не бывает.

В то же время, для порабощённых людей это была пытка. Это значило, что они ежедневно подвергались физическому и психологическому насилию и были совершенно лишены остатков достоинства и немногих радостей жизни, за которые цеплялись даже рабы. Каждый понимает, насколько неприятно работать на высокомерного босса, контролирующего каждый твой шаг и тем самым разрушающего твою уверенность в себе и самооценку. Таким человеком был и Македон, только управлял он не свободными людьми, а рабами. Без его разрешения они не могли ни поесть, ни одеться, ни заговорить, ни заснуть. Каждую минуту они выполняли его приказы. Деваться им было некуда. Порабощённые им люди так его ненавидели, что собрались вместе и решили, что больше не станут его терпеть.

Убийство было для них единственным выходом. Решение убить рабовладельца далось им непросто, особенно учитывая, что желание избавиться от Македона было в данном случае единственным мотивом. Если верить Плинию, рабы не пытались сбежать, пока Македон не пришёл в себя и не рассказал, что случилось. По-видимому, они планировали и дальше служить его семье. Им хотелось только отделаться от него самого. Они знали, что если их поймают, их в лучшем случае ожидает мгновенная смерть, почти наверняка – ужасная публичная казнь путём распятия. В худшем случае – пытки и только потом распятие. Если бы Македон или кто-то из его верных рабов заподозрил заговор, их пытали бы, а затем жестоко убили бы. Римляне старались держать рабов в страхе и напоминать им о могуществе римского государства. Нужно было быть очень смелым, чтобы просто намекнуть такому же рабу, что ты, может быть, подумываешь об убийстве своего владельца.

Очевидно, этим рабам всё-таки удалось договориться, что они вместе убьют своего поработителя и попытаются выдать произошедшее за несчастный случай (по нынешним меркам, заговор бестолковый, но тогда у них всё могло получиться). Значит, они каким-то образом всё спланировали, провели дни, недели, может быть, месяцы, опасаясь не только обычного поведения Македона, но и того, что их заговор будет раскрыт. В редкие минуты, которые им удавалось выкроить для себя, они украдкой организовывали встречи и шептались, надеясь, что могут друг другу доверять. В конце концов, они договорились о дне и часе нападения, и напряжение возросло ещё сильнее. В назначенный день они подготовили бани, разделись сами, раздели Македона и сопроводили его в зал с горячей водой. Зал был наполнен паром. Один из рабов поддерживал огонь, нагревая бассейн, пока температура в нём не достигла 40 или 50 °C. Все присутствующие страшно вспотели. Македон вёл себя как обычно: выкрикивал приказы, бранил человека, намазывавшего его спину оливковым маслом, запустил в другого человека сандалией. Атмосфера в комнате накалялась с каждой минутой, пока один из рабов не кивнул остальным, после чего они набросились на Македона и вырубили его. На какое-то мгновение им показалось, что у них всё получилось. Они поверили, что освободились от его тирании. Его неподвижное обмякшее тело валялось на полу. Они были истощены и напуганы, а их кровь кипела от адреналина. Теперь пришло время актёрства: они вынесли его из зала, закричали, что он потерял сознание, привлекли внимание других рабов, которые принялись его оплакивать. Может быть, они даже позволили себе отпраздновать успех, как вдруг пришла весть о том, что Македон выжил. Всё пропало, и теперь им предстояло умереть страшной смертью. Мгновенное, ошеломляющее и мучительное осознание этого – само по себе трагедия.

Трагический исход этого дела для порабощённых людей был обусловлен тем, что римское право и судебная практика не щадили рабов. Римляне не собирались рисковать своей собственностью и предпочитали, чтобы наказания в таких случаях были поистине устрашающими. Если человека убивали его собственные рабы, всех без исключения рабов, живших с ними под одной крышей, казнили. Всех мужчин, женщин и детей, юридически считавшихся собственностью покойного, ждала мучительная смерть за Эсквилинскими воротами Рима. Да, и детей тоже. Даже детей. [в поздней империи наказание для детей и людей с ограниченными возможностями было смягчено].

Это наказание существовало, чтобы каждый раб постоянно чувствовал себя ответственным за благополучие рабовладельца и защищал его от любой угрозы любой ценой. Рабы могли быть привлечены к ответственности за то, что не позвали на помощь, когда на рабовладельца напал кто-то другой, и даже за то, что не уберегли господина от самоубийства. Их могли казнить за то, что они только «делали вид», что помогали поработителю, и звали на помощь недостаточно громко. Они должны были защищать владельцев даже ценой собственной жизни, иначе их в любом случае ждала казнь.

Мы знаем, что римляне не просто писали об этом в книгах, а действительно поступали так с рабами, потому что в 61 году до н. э. до смешного богатый человек по имени Луций Педаний Секунд был заколот кем-то из своих рабов, после чего к смерти одновременно приговорили четыре сотни принадлежавших ему людей. Уничтожение стольких невинных жизней смутило даже римлян. Тацит упоминает два возможных мотива убийства Секунда: либо неназванный раб влюбился в катамита и хотел, чтобы его хозяин отстал от мальчика, либо Секунд пообещал освободить этого раба, а потом в последний момент передумал. Оба объяснения подразумевают, что это убийство, в отличие от расправы над Македоном, не было спланировано заранее. Убийца пронзил Секунда клинком поспешно, в порыве ярости. Тем не менее, в эту секунду он обрёк на смерть всех рабов и бывших рабов, живших под одной крышей с жертвой. Можно только гадать, о чём он думал, стоя рядом с трупом Секунда.

Казнь рабов, даже множества рабов сразу, редко вызывала в Риме большое оживление. К 61 году н. э. закон, установивший это наказание (Senatus consultum Silanianum), действовал вот уже 51 год. Его приняли в правление Августа и дополнили в 58 году н. э. распространив его действие на вольноотпущенников. Даже люди, формально уже получившие свободу, не были по-настоящему свободными. Неизвестно, сколько раз его применяли до этого случая, но, по-видимому, никто особенно не протестовал, потому что Тацит ни о чём подобном не сообщает.

Тем не менее, когда после убийства Секунда было названо число людей, обречённых на казнь, римский народ взбунтовался. Это один из тех случаев, когда Тацит описывает поведение простых людей как глупое и нелепое, рассчитывая, что римские аристократы, для которых он пишет, с ним согласятся, а современный читатель воспринимает всё совершенно иначе. Например, когда женщины у него выступают с пламенными речами, которые современному читателю кажутся крутыми, или когда, как в этот раз, римский плебс – бедные, бесправные и порабощённые люди – шествует по улицам Рима и устраивает демонстрацию перед зданием сената, требуя помиловать 399 ни в чём не повинных узников. Тацит насмехается над простолюдинами, которые, по его мнению, повели себя недальновидно и не по-римски, и ещё сильнее насмехается над некоторыми сенаторами, инициировавшими дебаты по данному вопросу, чтобы остановить казнь – а мы, читатели 21 века, горячо приветствуем эту попытку спасти человеческие жизни, хоть она и была обречена на провал. Впрочем, не стоит забывать, что даже при самом благоприятном исходе дела осуждённые провели бы всю оставшуюся жизнь в рабстве.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

След.

Вернуться в Древний Рим

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1