Politicum - историко-политический форум


Неакадемично об истории, политике, мировоззрении, регионах и народах планеты. Здесь каждый может сказать свою правду!

Карфаген

Ганнон Великий

Новое сообщение ZHAN » 11 июл 2022, 12:29

Мир, заключенный в 373 году до н. э., продолжался не дольше, чем все другие. Наши источники информации, оба – очень скудные, расходятся во мнении, по чьей вине он был нарушен: согласно Диодору, это сделал Дионисий, а если верить Юстину, то карфагеняне. Последнее более вероятно, поскольку одна пуническая партия яростно сопротивлялась войне – вряд ли она смогла это сделать, если бы агрессором был сиркузский тиран.

Так, впервые мы видим две соперничавшие партии в Карфагене, примерно равные по силе, которые сошлись в смертельной схватке. Группу, названную нами «империалистической», возглавлял Ганнон Великий, богатство которого, по словам Юстина, почти не уступало богатствам государства. Этот автор называл Ганнона карфагенским принцепсом.

Следует ли думать, что титул принцепса обозначал, что его владелец не уступает по рангу царю?

Если Юстин цитирует в этом случае Помпея Трога, то слово «принцепс», вероятно, имело то же значение, что и во времена Цицерона или Цезаря, а именно фактическое превосходство, а не верховенство по закону, каким, например, обладал Помпей в Риме около 60 года до н. э. Если же этот термин придумал Юстин, то он мог соответствовать тому значению, которое этот титул имел в ту пору, когда Юстин писал свой труд, – иными словами, во II веке н. э., когда словом «принцепс» называли не только императора, но и гражданского главу государства.

Юстин называл соперника Ганноном Суниатоном; это имя, вероятно, является искаженной формой имени Эшмуниатон («Дар Эшмуна»). Это было одно из самых распространенных имен в Карфагене. В 368 году до н. э. Эшмуниатон стал, опять же по словам Юстина, potentissimus Poenorum (пуническим владыкой). Аббат Павел, который перевел книгу Юстина в 1774 году, передал этот титул как «человек, которого в Карфагене ценят превыше всех», что очень близко по значению к латинскому. Поэтому Эшмуниатон был не магистратом, а лидером большинства в совете старейшин. Мы можем представить его главой фракции, объединявшей всех крупных землевладельцев, которым к тому времени удалось завоевать верховенство на политической сцене Карфагена.

Анализ конституции, сделанный Аристотелем, показывает, что эта партия создала коллегиальную форму власти, при которой управлением занималась целая серия комитетов, не особенно себя афишировавших. Благодаря этому Эшмуниатон смог стать человеком, «которого в Карфагене ценили превыше всех», не занимая при этом высокого поста. Вероятно, он добился такого положения во время кризиса, который, скорее всего, разразился после смерти Магона и завершился изгнанием его сына. А поскольку царский титул имели право носить только Магониды, его, вероятно, передали какой-нибудь безобидной марионетке, в то время как реальная власть осталась в руках частных комитетов старейшин.

Назначение Ганнона Великого главнокомандующим армией произошло, вероятно, в результате изменения политической ситуации. Старшинам, очевидно, пришлось подчиниться требованию народа. Аристотель подчеркивал важную роль, которую играли в политической жизни Карфагена общества, названные им sissytia и которые фактически были братствами или клубами. Эти братства устраивали пиры для своих членов. Философ, вероятно, имеет в виду один из старейших и самых долговечных финикийских институтов, который называли мизра. В рассказе о падении Ганнона сообщается, что он опирался на поддержку этих братств, которые, по-видимому, продолжали существовать, несмотря на сильную оппозицию, в которую входили некоторые члены Народного собрания.

Ганнон, таким образом, получил пост генерала. Раньше его занимал человек, которого назначал царь, а если он не справлялся со своими обязанностями, то его заменяли другим. Теперь же пост главнокомандующего стал независимым, и это было результатом разделения верховной власти.

Вскоре после этого Эшмуниатон был обвинен в государственной измене, осужден судом и, вероятно, казнен, хотя Юстин не сообщает нам, от чьего лица был вынесен смертный приговор. Вполне вероятно, что в то время уже действовал трибунал Одной Сотни и Четырех, но большая часть членов этого аристократического собрания, должно быть, симпатизировала осужденному. Могло быть и так, что общественное мнение заставило его осудить Эшмуниатона против своей воли.

По-видимому, в это время, как и в 409 году до н. э., Карфаген стал жертвой националистского угара. Предполагается, что старейшины даже издали указ, запрещающий обучать детей греческому языку! Этот указ столь абсурден и столь невероятен, что его вряд ли воплотили в жизнь, так что наша информация, вероятно, соответствует истине, поскольку фальсификаторы обычно старались сочинять вполне достоверные истории. В качестве доказательств в суд были представлены письма, написанные по-гречески, которые якобы Эшмуниатон отправлял Дионисию. В них сообщалось о планах пунического Верховного командования и подчеркивались недостатки характера Ганнона, в особенности его лень. Очень хочется верить, что эти письма составлял сам Ганнон, желая рассорить членов оппозиции и избавиться от их лидера. Ганнон знал, что большинство старейшин его ненавидят, и решил их запугать.

Эта война велась также же нерешительно, как и все предыдущие. Дионисий решил повторить маневр, который принес ему победу в 398 году до н. э., и двинулся к главной пунической военно-морской базе, надеясь овладеть ею еще до того, как враг высадится на берег. Он пересек весь остров, нигде не встречая сопротивления, и атаковал Лилибей (современная Марсала), которая сменила Мотью. Тот факт, что он сумел без труда совершить такой поход, доказывает, что в этой провинции карфагеняне держали лишь небольшое войско. И вправду, в начале всех своих кампаний им приходилось ждать, пока не будет набрана наемническая армия, и только после этого они начинали воевать.
Изображение

Тем не менее Лилибей оказал сильное сопротивление, и тирану пришлось отступить. Но вскоре после этого в арсенале Карфагена случился пожар. Когда Дионисий узнал об этом, он решил, что теперь ему нечего опасаться атаки вражеского флота, и отослал большую часть своих судов в Сиракузы. На траверзе горы Эрике остался лишь один дивизион греческих кораблей, стоявших на якоре. На него неожиданно напала карфагенская эскадра из 200 судов, которой удалось избежать пожара. Ганнон высадился с армией на берег, но развивать свой успех не стал – близилась зима, и он решил заключить перемирие.

Весной 367 года до н. э., еще до истечения срока этого перемирия, умер Дионисий.

Смерть главного противника стала неожиданным подарком для карфагенян. Дионисий-младший, наследовавший отцу, был явно не из того теста. Более того, прежде чем приступить к боевым действиям, он должен был еще укрепить свою власть, поскольку его окружали многочисленные враги, среди которых было много членов его собственной семьи. Поэтому перемирие было продлено на тех же самых условиях, что и в 367 году.

Бездействие Ганнона было непростительным, и он вскоре очень сильно об этом пожалел. У него появился новый соперник, словно в компенсацию за смерть Дионисия, и, хотя он не собирался воевать с Карфагеном, осада Сиракуз, которую начал еще Магон, стала совершенно бессмысленной.

Одновременно со смертью сиракузского тирана власть в Таренте захватил Архит, который очень быстро превратил эту старую спартанскую колонию в столицу конфедерации под названием Великая Греция. Даже италийские племена Апулии и Лукании вынуждены были признать ее власть. Сиракузы и Тарент – два дорических города – всегда находились между собой в дружеских отношениях, а теперь эту дружбу скрепил еще и официальный договор между Архитом и Дионисием II. Это означало, что города, расположенные на берегу пролива, теперь лишились всякой надежды на независимость, а Карфаген – всяких надежд на возможность воевать в этих местах.

Чтобы компенсировать эти потери, Карфаген, несомненно, укрепил свои связи с Этрурией. О тесных взаимоотношениях двух народов свидетельствует отрывок из произведения Аристотеля, который подвергся многочисленным комментариям (Полибий, «Истории»). Его точный смысл объяснил Брунел в книге «Греческая керамика Марселя», написанной им в соавторстве с Ж. Вилларом. Он утверждает, что великий философ пытался методом доведения до абсурда показать, что, каковы бы ни были отношения между отдельными людьми и группировками, весь город за это не отвечает. Если для того, чтобы объединить противоборствующие партии в единое целое, нужно всего лишь заключить политическое соглашение, каким бы оно ни было, то оно должно быть заключено, как, например, поступили этруски и карфагеняне. Из этого, конечно, вовсе не следует, что Этрурия и Карфаген слились в единое государство – как считали многие. Аристотель тут же добавляет, что у них не было ни федеральных органов, ни общих принципов государственного устройства, и
«нет сомнений, что оба народа объединились для проведения общей политики в отношении импорта, а также на основе соглашений, которые запрещали наносить ущерб друг другу, и на основе военных договоров».
Таким образом, к началу третьей четверти IV века до н. э. было подписано несколько дипломатических документов, которые объединили Карфаген с рядом этрусских городов и, вне всякого сомнения, с их конфедерацией. Некоторые из этих соглашений касались торговли и гарантировали взаимную защиту граждан обеих сторон, проживавших на территории союзника. По образцу этрусско-пунических договоров были составлены романо-пунические соглашения 508 и 348 годов до н. э., содержавшие аналогичные статьи. Другие разделы охватывали более широкий круг вопросов и касались военного союза между Карфагеном и рядом этрусских городов. Эти разделы можно отнести только к небольшому числу городов, например к Кере, ибо, несмотря на федеральное устройство страны, тирренским народам никогда не удавалось выступать единым фронтом, а уж в IV веке – тем более.

По мнению некоторых современных историков, договоры, упомянутые Аристотелем, были заключены гораздо раньше, возможно даже в VI веке до н. э. Тогда получается, что соглашения, объединявшие два народа во времена Алалийской битвы, уже перестали действовать. Пример романо-пунического союза показывает, что даже неприменяемое активно соглашение теоретически может действовать очень долго, но его время от времени надо подтверждать и вносить поправки, если наступает эпоха, когда возникает необходимость в более тесном сотрудничестве. Так, видимо, и случилось, когда карфагеняне и тирренцы объединились в своей борьбе против Дионисия: политические и экономические условия за последние два века сильно изменились, и старые договоры им уже не соответствовали.

В результате союзнических соглашений в Карфаген переселилось некоторое число этрусков. Были обнаружены следы их пребывания: на табличке из слоновой кости, найденной в гробнице в Сент-Монике, имеется этрусская надпись, в которой упоминается имя карфагенянина. Этот человек был, скорее всего, тирренцем, переселившимся в Африку. Он, вероятно, обладал тем же статусом, что и метики в Афинах, – то есть имел все права карфагенского гражданина, но разговаривал на своем родном языке. Две потеры (низкие неглубокие сосуды) геникумийского типа, вероятно, были привезены из Кере в середине IV века. Однако самым красноречивым свидетельством тесных связей двух народов являются знаменитые саркофаги со статуями, найденные в том же самом некрополе и аналогичные тем, что изготавливались в Тарквинии. Эти гробницы породили ряд проблем. Впрочем, следует отметить, что они принадлежали пуническим аристократам и демонстрируют их тесную связь с Этрурией.

В первой половине IV века Кере был главным городом Этрурии. Примерно до 354 года до н. э., как утверждает синьорина Сорди, он имел тесные связи с Римом, но тот же самый историк показал, что Кере поддерживал дружеские отношения и с Марселем. Благодаря вмешательству городских властей отношения между финикийцами и финикийскими колонистами временно улучшились. Согласие царило, вероятно, довольно долго, ибо вскоре после 330 года Пифей получил разрешение пройти Геркулесовы столпы.

Можно не сомневаться, что дальнейшие боевые действия происходили в Африке. Ливийское восстание было подавлено, и, вероятно, были захвачены новые территории. Вполне возможно, что Фуске и Великие равнины Меджерды были присоединены именно в это время. Руководил кампанией Ганнон, вступив в союз с каким-то «мавром», которого он позже попытался захватить в плен, намереваясь забрать себе его земли. Впрочем, трудно поверить, чтобы этот «мавр» жил в тех местах, которые позже были названы Мавританией, а еще позже – Марокко. Вряд ли он чем-то сумел помочь Карфагену, поскольку обитал слишком далеко.

Несмотря на эти войны, о которых мы можем только догадываться, четверть века, прошедшая после смерти Дионисия, оказалась одной из самых спокойных за всю историю Карфагена. Поэтому нам трудно согласиться с мнением современных историков о том, что большую часть этого периода городом правил Ганнон Великий, националистические наклонности и устремления которого к господству за счет военной силы стали очевидны уже в самом начале его карьеры, и что в тот самый момент, когда снова должна была вспыхнуть война, его сменила миролюбивая олигархия, преклонявшаяся перед всем греческим.

Юстин весьма смутно говорит о том, в какое время Ганнон потерял власть, а ведь Юстин в этом случае наш главный источник. В первых трех главах книги XXI своей «Истории» он описывает правление тирана Дионисия Младшего, рассказывает о свержении его Дионом в 357–355 годах (причем очень кратко) и о том, как этот Дионисий управлял Региумом и Локри, где нашел приют во время своей десятилетней ссылки. В главе 4 сообщается о падении Ганнона, которое, вероятно, произошло одновременно с описанными событиями, а глава 5 посвящена второму периоду правления Дионисия Младшего в Сиракузах (346–344 до н. э.). Поэтому мы можем сделать вывод, что падение Ганнона произошло, скорее всего, до 346 года, хотя некоторые современные историки датируют его 344 годом до н. э. Впрочем, это могло случиться в любое время в течение 367 и 346 годов, поскольку Юстин употребляет выражение «dum haec in Sicilia geruntur», которое характеризует события не только 4-й главы, посвященной правлению Дионисия II в Региуме, но и трех предыдущих глав, описывающих события на Сицилии.

Сведения, приведенные Аристотелем, не противоречат этому выводу. В то время, когда он собирал материал для 2-й книги своей «Политики» (одной из самых ранних), он, по-видимому, еще ничего не знал о Ганноне. Он упоминает о нем в книге V, которую можно датировать самое раннее 336 годом, поскольку в ней он также пишет об убийстве Филиппа Македонского. Однако из этого вовсе не следует, что Ганнон предпринял попытку совершить государственный переворот непосредственно перед началом 336 года. В промежутке между написанием книги II и книги V Аристотель расширил свои знания о Карфагене, узнав, например, о монархии Магонидов, которую он назвал тиранией (V, 12).

С другой стороны, описывая в книге II Карфаген, Аристотель сообщает, что там правит аристократия с демократическими или олигархическими взглядами. Конечно же общество, где у власти находился такой человек, как Ганнон, никак не могло относиться к подобному типу.

Ганнон, скорее всего, после 368 года до н. э. еще несколько лет оставался у власти. Помпей Трог посвятил ему целую книгу, где, помимо всего прочего, описал его деяния в Африке. Но, как мы уже видели, он смог лишь раз и навсегда усмирить ливийцев после их восстания в 379 году (до 241 года до н. э. в Ливии не случилось ни одного мятежа), захватить территории в Северном и Центральном Тунисе и совершить несколько набегов на неподвластные ему земли, чтобы помешать независимым племенам оказать помощь своим завоеванным соседям. Даже если нам захочется присоединить к этому списку еще и войны в Испании и отправку экспедиционных сил вдоль побережья Магриба, то все равно эти походы не займут более десятилетия.

Автор поэтому полагает, что Ганнон исчез с исторической сцены уже к 357 году, когда Дион, зять Дионисия Старшего, решил свергнуть своего племянника. Его флот вышел из Афин, но из-за противных ветров высадился в Малой Гераклее в карфагенской провинции. Диона гостеприимно встретил комендант города Синалус. Пуническое правительство не сделало никаких попыток помочь флоту Диона или, наоборот, помешать ему, когда он проходил мимо островов Керкенна в заливе Габе. Не отказалось оно и от политики дружеского нейтралитета и не приняло никакого участия в свержении Дионисия в 355 году до н. э.

Интересно отметить, что этот Синалус был греком, из чего можно сделать вывод, что Карфагеном какое-то время управляли миролюбивые поклонники греческой культуры, которые предоставили своим сицилийским подданным право самим решать, что им делать. По-видимому, это были старые сподвижники Эшмуниатона.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ганнон Великий (2)

Новое сообщение ZHAN » 12 июл 2022, 12:37

Ганнон потерял власть где-то около 360 года до н. э. До нас дошел красочный драматический рассказ о заговоре, в котором содержится очень важная историческая информация:
«Когда на Сицилии произошло это событие, Ганнон, главный человек среди карфагенян, живущих в Африке, применил свою власть, которая превосходила власть правительства, для обеспечения своего суверенитета и попытался, убив старейшин, стать царем. Выполнить это гнусное намерение он решил в день свадьбы своей дочери – это помогло бы ему прикрыть свое подлое деяние помпезной религиозной церемонией. Для этого он приготовил пир для простых людей в общественных портиках и еще один – для старейшин в своем собственном доме, так чтобы, насыпав яда в чаши с вином, убрать их тайно и без свидетелей и после этого с легкостью захватить управление в городе, когда ему никто не будет мешать. Но этот заговор был раскрыт шпионами магистратов; подлые планы Ганнона были разрушены, но не наказаны, из опасений, что если дело раскроется, то возникнет больше проблем, чем возникло бы после выполнения задуманного Ганноном плана. Удовлетворившись поэтому простым предотвращением убийства, они своим указом просто ограничили расходы на свадебные торжества и велели, чтобы это приказ исполнялся не только им, но и остальными горожанами, чтобы никто не догадался, для чего это было задумано. Не сумев исполнить свой замысел, Ганнон решил предпринять новую попытку, поднял восстание рабов и назначил новый день для убийства старейшин, но, узнав, что его снова предали, закрылся, из опасения, что его привлекут к суду, в мощной крепости с 20 тысячами вооруженных рабов. Здесь, пока он убеждал африканцев и царя мавров присоединиться к нему, его схватили и высекли бичом, а потом выкололи ему глаза, сломали руки и ноги, словно надеясь исторгнуть искупление [его грехов] из всех конечностей, а потом казнили при всем народе, и его тело, связанное веревками, прибили к кресту. Всех его детей и родственников, которые были ни в чем не виноваты, тоже отдали в руки палачу, чтобы не осталось в живых ни единого человека из этой подлой семьи, который мог бы выполнить его гнусный план или отомстить за его смерть».
Хотя этот текст содержит массу политических, социальных и экономических сведений, касающихся Карфагена, которые, несмотря на риторику автора, сразу же бросаются в глаза, никто еще не подвергал его тщательному анализу.

Рассмотрим сначала характер и роль самого Ганнона. Как уже отмечал Гсел, он сильно отличался от обычного греческого тирана. Последние при захвате власти опирались на самые низшие слои населения или на армию. Ганнон не сделал ни того ни другого, ибо, будучи генералом, он тем не менее не имел войск под своим командованием – что, кстати, доказывает, что к тому времени война в Африке уже закончилась. Народ в его плане не играл никакой роли. Конечно, во второй части истории Ганнон сумел вооружить 20 тысяч рабов, но никто не говорит о том, что он подбивал на восстание бедняков Карфагена; впрочем, в IV веке до н. э. такие действия были еще не в моде. Нет и свидетельств того, что он использовал чужих рабов – только своих собственных; это были, вероятно, крепостные с его земель, а крепость, в которой он засел, несомненно, стояла в сельской местности. Отсюда он призывал к восстанию африканцев – то есть ливийских подданных Карфагена. Он также заручился поддержкой влиятельных саидов. Ганнон действовал скорее как берберский князь, а не как политический агитатор классического мира. На протяжении всей истории Магриба политическую нестабильность всегда порождало неожиданное выступление племен, которым руководил воинственный вождь или его клан.

Впрочем, «африканский» характер Ганнона проявился лишь во время второй попытки захватить власть. Во время первой он использовал специфические пунические учреждения. Не следует забывать, что карфагенский свадебный пир, сопровождавшийся религиозными церемониями, вовсе не был семейным делом, и на него приглашали огромное количество гостей. Участвовали в нем и братства, существовавшие при храме. Вряд ли, впрочем, в тот период в Карфагене существовали «общественные портики». Вместо них были портики, окружавшие двор храма.

[Маловероятно, чтобы главная площадь Карфагена была окружена портиком. Даже в Греции портики на агоре, построенные по ионическому образцу, получили широкое распространение лишь в IV веке до н. э. В городах Лептис и Мактар, где сохранилась пуническая планировка, вокруг площадей нет портиков.]

Мы знаем к тому же, что в пунических храмах имелись специальные залы для свадебных пиров. Именно здесь обычно и собирались члены различных братств (мизра, марзеа, сапах), и отсюда исходило их политическое влияние (описанное Аристотелем). Эти-то братства Ганнона и пригласил на пир, и, сделав это, он собрал всю городскую элиту, которая была гораздо более многочисленной, чем та, из которой выбирали старейшин. Эта элита имела такое прочное положение, что могла им противостоять. Вполне возможно, что эти братства уже показали свою силу, которая помогла Ганнону победить Эшмуниана в 368 году до н. э. Но на этот раз они отказались его поддержать, поскольку его планы были слишком амбициозными, и олигархическая пропаганда это особо подчеркивала. Впрочем, вполне вероятно, что необычный план по массовому уничтожению всех членов совета тоже был придуман пропагандой.

В оппозиции к Ганнону оказалась группа магистратов, которые поддерживали старейшин. Мы не знаем ни их титулов, ни их обязанностей, но нам известно, что они контролировали дела и, без сомнения, содержали полицию. Те люди, которые донесли о заговоре, названы у Юстина министрами; вполне возможно, что они были шпионами магистратов, а вовсе не заговорщиков.

[Если бы в деле были замешаны рабы Ганнона, Юстин, вероятно, выразился бы более определенно, употребив слово ипсиус; в любом случае мы знаем, что рабы Ганнона остались ему верны до самой его гибели.]

История Ганнона позволяет пролить свет на социальную организацию Карфагена, которая кажется нам совсем не сложной по сравнению с организацией современных Карфагену греческих городов. В этой структуре богатство распределялось неравномерно, и существовали «кланы» или братства, которые еще не слились в единое гражданское общество. Чтобы найти аналоги этому в Греции, мы должны вернуться в VI или даже VII век до н. э. Аристотель был прав, сравнив Карфагенскую республику с самыми архаичными греческими городами Спарты и Крита.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Конституция Аристотеля

Новое сообщение ZHAN » 13 июл 2022, 11:14

Сведения о конституции Карфагена, которые сохранил для нас Аристотель, до сих пор являются самым ценным источником сведений об общем пуническом праве. Она была создана в середине IV века до н. э. Различные этапы понимания Аристотелем жизни великого африканского города очень хорошо описал Вейл.

Поначалу Аристотель считал карфагенян варварами вроде персов, кельтов и македонцев. Это отношение хорошо заметно в некоторых отрывках из книги VII его «Политики». Интерес философа к жителям Карфагена в это время был чисто этнографическим. Позже он понял, что их конституцию можно сравнить с конституциями Македонии и Крита. Поэтому, несмотря на все ее «отклонения», она приближалась к идеалу политейи Аристотеля. С этим отношением он писал главу II второй книги, которая вовсе не является анализом пунической конституции, основанным на его трактате «Конституция Афин», а лишь попыткой определить ее основные характеристики в сравнении с греческими методами управления, которые он уже исследовал. В этом смысле он пытался найти ее место в системе своих социологических воззрений.

И наконец, в последние месяцы своей жизни Аристотель получил новую информацию о пунической истории и законах; он узнал о династии Магонидов и о перевороте Ганнона. Нам неизвестно, изменилась ли его точка зрения и смогли ли последние события изменить его отношение к Карфагену, но теперь он включил этот город в число демократий.

Если принять во внимание все вышеизложенное, то нам станут понятны те проблемы, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь интерпретировать взгляды Аристотеля на карфагенскую систему управления. Следует отметить, что для современных историков эти проблемы стали еще более острыми, ибо, вместо того чтобы принять текст книги Аристотеля в том виде, в каком он до нас дошел, они пытаются согласовать его с любой другой информацией о пунической конституции, которая у нас имеется. При этом они забывают о том, что с течением времени эта конституция могла измениться, и создают себе проблемы на ровном месте.

Мы будем шаг за шагом следовать за текстом Аристотеля, помня при этом, что он отражает положение вещей, сложившееся ко второй половине IV века. Если вы думаете, что мы найдем здесь описание монархии Магонидов или рассказ о демократии времен Ганнибала, то глубоко ошибаетесь.

Глава II второй книги Аристотеля начинается с восхваления пунической конституции, которая сравнивается с македонской и критской, уже описанными в предыдущих главах. Жители Карфагена подчинялись закону, в котором не было ни тирании, ни поводов для мятежей. Позже, когда Аристотель узнал о династии Магонидов, его оптимизм несколько уменьшился – эту монархию он классифицировал как тиранию. Ему стало также известно о попытке Ганнона устроить революцию. После этого философ проводит параллели с институтами Македонии: Сисситию он приравнивает к спартанской Фидитии. Это были, как мы уже говорили, «кланы» или «фиасой» (мизра, сапах, марзеа), то есть старые языческие или религиозные группировки, которые составляли основу общественной жизни и собрания которых часто принимали форму пиров. Хотя приравнивание Сисситии к Фидитии вполне объяснимо, оно тем не менее вряд ли оправдано. Между Фидитией или клубами товарищей по оружию у македонян и семитскими религиозными братствами нет ничего общего.

После этого Аристотель отождествляет трибунал Одной Сотни и Четырех с Эфорой, имея на это полное право. Хотя оба этих института строились на разных принципах, они играли одну и ту же роль – защищали аристократический режим. В этой связи Аристотель сообщает нам, что члены Одной Сотни и Четырех избирались по своим достоинствам, но на самом деле их назначали пентархи. Он считал такую систему более предпочтительной, чем выборы эфоров членами Апеллы. Это замечание является доказательством того, что цари Карфагена, которых Аристотель сравнивал с базилеями Спарты, никак не могли быть суффетами, ибо суффеты избирались Народной ассамблеей всего на один год. Если бы это было не так, то Аристотель убрал бы свой панегирик Карфагену на том основании, что Одна Сотня и Четыре – это не выборный орган, и указал бы, что главные магистраты в нем избираются жителями города.

Далее Аристотель описывает систему выбора царя, но термины, которые он использует, не до конца ясны. Он говорит, что власть не передается по наследству в одной семье, но при этом цари и не избираются народом, а далее сообщает (§ 5), что и царей, и генералов выбирают с учетом их заслуг и состояния. Кандидатов на эти посты, вероятно, обязывали потратить крупную сумму денег на общественные нужды. Скорее всего, это означало, что они должны были устраивать пиры и банкеты – как сделал Ганнон Великий, предъявив свои права на верховную власть, – а также выделять деньги на строительство памятников и общественных зданий, снабжение армии и флота и т. д. Подобная практика была распространена в римской Африке, где люди, занимавшиеся благотворительностью, официально получали такие титулы, как «друг горожан», или «украшение народа» и т. п. Аристотель особенно подчеркивал, что выборы царей происходили точно так же, как и выборы генералов, и победителя среди кандидатов на тот или иной пост выбирало одно и то же жюри. В этой связи Диодор сообщает нам, что в 310 году до н. э. Герусия поручила Ганнону и Бомилькару вести войну с Агафоклом.

Мы знаем, что в IV веке до н. э. цари и генералы занимали свои посты в течение нескольких лет. Ганнон Великий правил очень долго, как и его сын Гиско и внук Гамилькар – тот самый Гамилькар, который сначала поддержал Агафокла, – а также Бомилькар, который отстоял Карфаген во время вторжения последнего. Трудно предположить, чтобы все они избирались на один год, а потом регулярно переизбирались. Зато во II веке суффеты, выбранные на один год, в следующих выборах уже не участвовали.

Гамилькар, внук Ганнона Великого, носил титул мелека, или царя (Диодор, XX, 33, 2). Его отец, Гиско, вероятно, тоже имел этот титул, если судить по тому, что он «отпраздновал» свой триумф над врагами, который, по-видимому, был царским ритуалом, пришедшим в Карфаген во времена фараонов. Белох был прав, говоря о династии Ганнона. Впрочем, в следующем поколении царский титул перешел к соперничающей с ними семье, и в 309 году его носил Бомилькар. Его дядя Гамилькар был его предшественником на Сицилии и соперником другого Гамилькара, царя, сына Гиско. Таким образом, существовала особая процедура, в ходе которой царский титул переходил из одной семьи в другую. Более того, главнокомандующий войсками, который был тесно связан с монархом и во времена Магонидов был ему подчинен, теперь стал совершенно независимым. Старейшины устроили так, чтобы царь мог получить в главнокомандующие генерала, принадлежащего к оппозиционной фракции. Так, в 318–314 году до н. э. командование войсками в Италии было разделено между двумя Гамилькарами. В 309 году, несмотря на вторжение в Африку Агафокла, генералом при царе Гамилькаре стал Ганнон, питавший к нему наследственную ненависть. (Мог ли этот Ганнон быть еще одним потомком Ганнона Великого?)

В 309 или 308 годах до н. э. Бомилькар предпринял попытку переворота и заставил аристократию отменить монархию. С тех пор во главе армии стояли не цари, а генералы. Титул мелека не исчез, он просто превратился в почетное звание.

И цари, и генералы в равной степени подчинялись политическому трибуналу Одной Сотни или Одной Сотни и Четырех. Аристотель упоминает об этой организации дважды: в § 2 он сравнивает ее с комиссией эфоров в Спарте, а в § 4 сообщает, что судьи избирались пентархами.

Аристотель пишет:
«Комиссии пяти, или пентархи, которые держали под своим контролем многие важные вопросы, не только заполняли свои собственные вакансии [методом] кооптирования, но и назначали членов Сотни, верховного конституционного органа. Более того, они дольше всех других занимали свои должности; получая власть еще до того, как стать членами этого комитета, они пользовались ею и после того, как переставали ими быть. С другой стороны, все они были представители богатых аристократических семейств, о чем свидетельствует тот факт, что они не получали никакой платы и не избирались народом…»
Ни в одном другом документе, касающемся Карфагена, мы не найдем упоминания о комитетах, состоявших из пяти человек, а Аристотель ничего не говорит о том, сколько их было и каковы были их обязанности. По-видимому, это были исполнительные органы, эквивалентные пробулоям, которые в некоторых греческих городах имели влиятельные органы в составе советов.

В III веке ни Полибий, ни Ливий не упоминают о пентархах. Они пишут только об одном тайном органе в составе совета старейшин, имевшем ограниченную власть, а Аристотель его полностью игнорирует. Вполне вероятно, но совсем не обязательно, что этот тайный совет был создан путем слияния нескольких пентархов.

Аристотель пишет лишь о двух главных магистерских органах власти: монархии и генералитете, но допускает, что в Карфагене могли существовать и менее значимые посты (в § 6).

Эти посты, по крайней мере два из них, занимали суффеты. В III веке суффеты были в первую очередь судьями, и эта функция точно соответствует значению этого семитского слова. Согласно Аристотелю, все дела слушались одними и теми же магистратами; специализированных судов, как в Спарте, в Карфагене не было. С первого взгляда может показаться, что вся юридическая власть находилась в руках Одной Сотни и Четырех. Впрочем, вполне вероятно, что Аристотель считал их политическими магистратами, а не судьями. Поэтому можно предположить, что суффеты слушали и гражданские и уголовные дела.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Конституция Аристотеля (2)

Новое сообщение ZHAN » 14 июл 2022, 13:17

Функции Народной ассамблеи очень четко описаны в § 3:
«Когда царь и старейшины согласны, что то или иное дело надо сообщить народу, они это делают, но это делается и тогда, когда у них нет общего мнения по этому вопросу! Более того, если дело, одобренное царем и старейшинами, касается народа, то народ имеет право не только выслушать решение верховных органов власти, но и выразить свое, независимое мнение. Оно выслушивается всеми, и всякий может выступить против предложений, которые были вынесены на их суд. Это право в двух других конституциях (то есть критской и македонской) отсутствует».
Право разбирать спор между царем и аристократическим советом, по-видимому, появилось в глубокой древности. Таким образом, пока монархия к концу IV века до н. э. не ослабла, народ имел очень важные привилегии.

Картину пунических институтов власти, описанную Аристотелем, можно суммировать так: аристократия в государстве еще не стала всемогущей, но могла значительно ослабить монархию, прервав непрерывность династии и передав другим органам большую часть ее власти. Ведение военных кампаний все больше и больше доверялось генералам, а гражданские магистраты – в особенности суффеты – взяли на себя управление внутренними делами. Аристократия контролировала все, благодаря двум организациям: трибуналу Одной Сотни и Четырех, который всегда был готов сурово осудить любые ошибки и попытки восстаний против существующего порядка, и пентархами, каждый из которых специализировался на управлении определенным видом хозяйственной деятельности, а также координировал и дублировал работу магистратов.

В этой хорошо организованной системе почти не оставалось места для теоретически очень важной Народной ассамблеи.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Карфаген. Религиозная реформа

Новое сообщение ZHAN » 15 июл 2022, 13:44

Царский культ Баал Хаммона был гарантией власти суверена, который, в определенной степени, служил представителем бога на земле. В начале IV века до н. э. этот культ тоже пришел в упадок, по тем же самым причинам, что и монархия. И так же как цари оставались на своих местах, сохранив за собой кое-какую власть, так и этот бог остался в пантеоне Карфагена, но лишился первого места. Старая и поистине устрашающая религия попала в немилость в ходе исторических событий и духовной эволюции карфагенян. Баал Хаммон не смог помешать разгрому, который потерпел Гимилько, или остановить опустошавшую город чуму. А ведь жертвы Молоху приносились в первую очередь для того, чтобы предотвратить подобные трагедии.

Более того, наиболее образованные карфагеняне все больше и больше возмущались тем, что им приходилось приносить в жертву богу своих детей, и стыдились того, что греки считали их бесчеловечными. Греки были соперниками Карфагена в экономике и политике, но в смысле цивилизованности сильно их превосходили. Описывая ту панику, которая охватила Карфаген после известия о наступлении Агафокла, Диодор отмечает, что карфагеняне стали пренебрегать Баал Хаммоном и теперь приносили ему в жертву детей рабов, которых тайно покупали и кормили. Это разгневало бога, пишет он, и карфагеняне поплатились за свое пренебрежение. Этот текст подтверждает наши слова о том, что божественный покровитель Магонидов попал в немилость и больше уже не был главой пантеона. Каковы же были причины для этого?

Первый удар по структуре национальной религии предков был нанесен в 396 году до н. э., когда город официально принял культ Деметры и Коры. Это было сделано членами земельной аристократии, которая к тому же готовилась к захвату власти. Поэтому введение нового культа стало реакцией богатых и образованных верхних слоев общества на примитивные и давно устаревшие аспекты ханаанской религии, а также политическим шагом, направленным на ослабление власти монархии, которая правила от имени Баал Хаммона.

Не сохранилось ни описаний, ни останков святилища новых богов, которые помогли бы нам воссоздать его облик.

Возможно, оно напоминало греческие храмы Сицилии и, подобно многим из них, было построено в дорическом стиле, который раньше карфагеняне не признавали, но который с тех пор стал главной особенностью их религиозных и светских сооружений.

Новая религия стала символом власти крайне незначительной части населения Карфагена, которую отделял и отличал от остального народа ее высокий культурный уровень и амбиции. Новый культ так и остался иноземным для рабочих масс, моряков, купцов и художников. Он не отвечал их потребностям и, кроме того, оскорблял национальные чувства тех семитов, которые по-прежнему были крепко связаны с Тиром. То, что это так и было, подтверждается волной ксенофобии, захлестнувшей Карфаген в 310 году до н. э.

Изучение захоронений в тофете Саламбо того периода показывает, что, несмотря на падение популярности Баал Хаммона, число жертв, принесенных Молоху, даже увеличилось. Тем не менее способ захоронения жертв несколько изменился, и реформация, несомненно, продолжалась и в конце концов, в середине IV века до н. э., достигла своей цели. Первое, о чем следует сказать, – это то, что в течение первых лет IV века священное место засыпали землей и выравнивали, чтобы более ранние захоронения скрылись под слоем земли. Это делалось не только для того, чтобы получить место для новых жертвоприношений, но и, по-видимому, означало разрыв с прошлым, которое в буквальном смысле хоронилось. Время, когда появился обычай засыпать прежние захоронения, можно установить с абсолютной точностью: все скрывшиеся под слоем земли стелы и типы керамики были точно такими же, как и в Мотье, а многие из тех, что были найдены в новом слое, полностью отсутствуют на Сицилии. Поэтому реорганизация тофетов произошла, должно быть, одновременно с разрушением Мотьи Дионисием I в 397 году.

В течение следующих тридцати или сорока лет в тофете, как нам кажется, все перепуталось. Памятники старого типа (египетские часовни и ступенчатые алтари) стоят бок о бок с ионическими стелами, колоннами и миниатюрными обелисками, которые высекались теперь не из эль-хауарийского песчаника, а из нового материала – оолитного известняка, добываемого в районе Зажуана. Здесь есть даже круглая стела, высеченная из мрамора, привезенного из Вульчи! Украшения этих монументов не менее разнообразны, чем материалы, из которых их изготовляли. Некоторые были выгравированы, но их так много, что все невозможно описать. Бок о бок со старыми геометрическими бетилами находим изображения людей обоего пола, очень сильно стилизованные и в самых разных позах. Особенно интересны два новых символа, которые в ту пору только появились, но вскоре станут гораздо популярнее старых. Один из них – «знак Танит», состоящий из треугольника с горизонтальной чертой, концы которой загнуты вверх, и круга. Оба этих изображения располагаются на ее вершине.

Этот символ напоминает силуэт человека с разведенными в сторону руками, которые согнуты в локтях и подняты вверх, совсем как у минойских идолов колоколообразной формы. Не имея под рукой древних текстов, мы не можем определить точное значение этого знака. Высказывалось много предположений. Одни сравнивали его с египетским анком – знаком жизни; другие высказывали предположение, что это идеограмма, символизирующая единство живого и небесного миров, где треугольник олицетворяет землю, а круг – солнечный диск; третьи полагали, что это идол, созданный по образцу критских статуэток с поднятыми вверх руками. Поскольку этот знак изображает стилизованную человеческую фигуру, то в ней, вероятно, воплощался культ Танит и адресованные ей молитвы, а еще точнее, связь, которая существовала между молящимися и богиней, вместе с теми благами, которые могли проистекать из этой связи. Поднятая рука изображалась на многих пунических стелах и, вероятно, олицетворяла либо молящегося, который обращается к богине, либо божественное благословление или и то и другое.

Нет сомнений, что значение знака Танит с течением времени изменялось. Вполне вероятно, что в последние годы IV века до н. э., под влиянием теорий пифагорейцев, которые были тогда очень модными, некоторые посвященные считали этот знак космографией, олицетворяющей союз верующего со своей богиней. Зато в баркидский период знак Танит был, несомненно, талисманом, который привлекал божественное благословение; его находят в виде амулетов или в виде рисунков, украшавших пол дома. После падения Карфагена этот знак обрел свою первоначальную форму и стал полуантропомофным. Его уже не ассоциировали напрямую с богиней; он превратился в посредника между небом и землей, между богиней и человечеством. Благодаря этому знаку человеческая раса получала божественные блага, как показано на стеле из Ла-Гхорфы.

«Бутылочный знак» похож на флягу грушевидной формы с высоким широким горлом. Он напоминает эгейских идолов в форме скрипки. Во многих случаях этот символ имел лицо, груди и скрепы, но, поскольку он выглядел как священный сосуд, скульпторы всячески подчеркивали это сходство, придавая символу двойное значение. На стеле из карфагенского музея видно, что бутылочный знак является комбинацией двух предметов: сосуда, содержавшего прах ребенка, принесенного в жертву, и схематического изображения детского силуэта. Поэтому он символизирует жертвы, приносимые Танит и Баалу во время молоховых жертвоприношений. В конце III века до н. э. этот знак перестал быть священным; в это время вместо детей стали приносить в жертву ягненка. Вместо этого знака стало появляться изображение ягненка; с тех пор им стали украшать предметы, которые клали в захоронения.

Знак Танит или, реже, бутылочный знак изображали на кадуцеях (жезлах). Иногда его изображали отдельно, а в других случаях – на вершине посоха или на алтаре. Нет никаких сомнений, что мы имеем дело с жезлом Гермеса. Более того, мы знаем, что именем этого греческого бога был назван один из полуостровов; ему поклонялись в Карфагене. Вполне вероятно, что его отождествляли с ханаанским богом Саконом, который появился в Карфагене под именем Герсакона или Гиско. Это имя было очень популярным у карфагенцев.

Гомер упоминает Гермеса Сака, и это двойное имя никак нельзя объяснить иным способом. Сакон, как и его греческий двойник, был богом Колонны, а это, вне всякого сомнения, была обожествленная погребальная колонна. Поэтому бетилы и стелы в форме колонны, которые устанавливались на курганах тофета в VII и VI веках до н. э., посвящались именно ему.

Ж. Пикар и Кинтас полагали, что эти сооружения были аниконическими изображениями богов святилища. Однако обнаружение аналогичного бетила на кладбище в Хаме, Сирия, заставило их пересмотреть свои взгляды. Первоначально, когда насыпями покрывали лишь одно захоронение, бетилы стояли изолированно и располагались в нише или на престоле. Когда же появились коллективные захоронения и курган стали насыпать над двумя, тремя или даже четырьмя могилами, бетилы начали ставить группами по два, три и даже четыре. Разница в их размерах, вероятно, в определенной степени зависела от богатства людей, делавших эти посвящения или жертвы. Позже, в те времена, когда значение эллинизма возросло и в моду вошел символизм, греческие и пунические боги-колонны перемешались, старые бетилы исчезли из употребления, а кадуцеи увеличились и стали теперь считаться эмблемой пунических богов. На одной эллинской стеле видим изображение головы бога Гермеса с его крылатой шапочкой. Гермеса можно увидеть и на неопунической стеле из Ла-Гхорфы, где он заменил знак Танит и выступал в качестве министра верховной богини Целесты, которая к тому времени стала покровительницей Карфагена.

Другим нововведением описываемого периода стало вот что. На стелах из песчаника практически никогда не делали надписей, а обелиски из известняка стали украшать посвящением, которое очень редко меняло свою форму: «Госпоже Танит, Лику Баала, и господину Баал Хаммону, имяреку, сыну имярека посвящается».

[Во всех пунических надписях, куда входят и посвящения тофетов, опущены гласные. Имя богини написано как ТНТ. Поэтому имя ее лишь предполагается. На одной стеле из Эль-Хофры, расположенной неподалеку от Константина, содержится эпитафия, сделанная греческими буквами, где встречаются имена Тинит и Тенеит. Скорее всего, это имя произносилось как Тинит.]

Надписи на более ранних стелах всегда упоминали только одного Баала. Очевидно, в религии Карфагена произошли коренные перемены, в ходе которых этот бог занял второе место в пантеоне, а богиня, которая до этого ему подчинялась, поднялась на первое, о чем и говорит эпитет «Лик Баала». Эти события, должно быть, связаны с другим явлением, которое мы только что описали: выравниванием тофета, возникновением нового типа погребальных памятников и в особенности появлением символов Танит и бутылочных символов. Несмотря ни на что, бутылочные символы символизируют торжествующую богиню, поскольку их изображения соответствуют описанию, в которых она впервые с гордостью поднимается на это место.

Революция в религии произошла в 397 году до и. э. и была связана с политическим и моральным восстанием, последовавшим за поражением Гимилько. Она происходила параллельно с введением культа Деметры. Но так же как династия Магонидов утрачивала свою власть постепенно, так и культ Танит был принят карфагенцами не сразу. Отсюда возникла религиозная сумятица, которая нашла отражение в разнообразии жертвоприношений по обету, просуществовавшем довольно долго. Когда около 360 года аристократия наконец пришла к власти, оппозиция «староверов» прекратила свое существование, и с тех пор в тофетах встречается лишь один тип погребальных памятников: известняковая стела в форме обелиска с посвящением Танит и Баалу, украшенная символами Танит и бутылочными знаками в сочетании с перевернутым полумесяцем, расположенным поверх солнечного диска.

Обсудим теперь вопрос о происхождении Танит – с филологической и археологической точек зрения. Изображения Танит, найденные в Ливане, не являются предшественниками изображений из тофета. Единственный бутылочный символ, найденный на Востоке, был обнаружен недавно итальянской экспедицией в Тель-Акзиве в Палестине. Он высечен на известняковой стеле с изображением ниши в стиле, напоминающем египетский, в которой она стоит. Стела была найдена внутри насыпи и поэтому не может быть датирована с абсолютной точностью, но по своему виду она напоминает современные ей карфагенские стелы начала IV века до н. э. Итальянский археолог, который ее обнаружил, Сабатино Москати, считает, что этот уникальный памятник является финикийским предком пунических бутылочных символов. Но с таким же успехом он может быть и финикийской копией пунического прототипа. Из-за отсутствия других доказательств мы не можем сказать точно, какая версия из этих двух соответствует истине.

Имя ТНТ также вызывает споры. Одни эпиграфисты считают, что оно связано с корнем НТН – «давать» и означает «того, кто дает». Другие полагают, что Танит была ливийской богиней, которую карфагеняне приняли после завоевания африканских территорий. Этот аргумент основан на том, что форма первой буквы Т очень распространена в Африке, однако вряд ли эта гипотеза верна, поскольку автохтонные подданные Карфагена были отсталыми и неразвитыми людьми.

Цнисер, Кросс и Гартини предложили иное объяснение. В тексте № 347 протоханаанского описания Синая мы находим слово ТНТ (тиннит), которое служит эпитетом, характеризующим Ашерат, «богиню морского чудовища или дракона». Таким образом, ТНТ может быть женским родом имени ТН, которое в форме множественного числа ТНМ встречается в угаритских текстах.

Богиней Карфагена была Ашерат, как полагает Дюссо. В поддержку этой теории можно привести союз Танит с Баал Хаммоном, который отражен в ее изображении в качестве Пене Баал, что соответствует Ашерат и Элу в Финикии. Другим доказательством служит тот факт, что ее астральные эмблемы найдены на древней тирийской сфере, а также на посвящении «Танит Ливанской». Подобно своему финикийскому аналогу, Танит была морской богиней и ей, в качестве жертвы, приносили лодки.

Некоторые археологи полагают, что имя Танит помогает отличить карфагенскую Астарту от тех, которым поклонялись в Тире или в Пафосе. Карфагенская богиня и вправду тесно связана с восточной богиней. Обе они являются погребальными богинями и богинями плодородия. Порой они даже делили один храм в Карфагене и на Мальте. Однако это разные божества, поскольку в посвящении в храме Карфагена читаем «Танит Ливанской и Астарте», а на стеле из Саламбо надпись была сделана «слугами Астарты» в честь Танит Пене Баал. Даже их эмблемы разные: эмблемой Танит служит полумесяц, а Астарты – планета Венера. Более того, на всех памятниках, приписываемых Танит, она изображается как девственница, облаченная в одежды, а религиозная проституция, являвшаяся очень важной составляющей культа Астарты, в Карфагене вообще не практиковалась. И наконец, греки и римляне считали супругой Баал-Сатурна Артемиду и Геру-Юнону, а вовсе не Афродиту-Венеру.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Карфаген. Религиозная реформа (2)

Новое сообщение ZHAN » 16 июл 2022, 13:52

Впрочем, вполне возможно, что Астарте поклонялись в тофете Саламбо еще до реформации, вместе с Танит. Баал Хаммону помогала одна или несколько богинь плодородия, которым приносились в жертву женские идолы. Некоторых из них изготовляли из грубой глины с увеличенными половыми органами; другие же поддерживали свои груди. Эти идолы, вероятно, посвящались восточной богине. Однако после того, как Танит стала верховной богиней, эти фигурки из тофетов исчезают; скорее всего, тирийскую богиню вытеснила ее африканская соперница.
Изображение

На стелах из Саламбо сохранилось много резных изображений, которые появились в III веке и демонстрируют атрибуты Танит: пальмы, увешанные финиками, спелые гранаты, готовые треснуть, распускающиеся бутоны лотоса или лилий, рыбы, голубки, лягушки и т. д. Танит распределяет среди людей жизненную энергию Баал Хаммона. Она действует от его имени, играя роль министра. В надписях один человек указывал, что он «посвятил ей» свою жертву, поскольку богиня «его благословила и услышала его голос».

Молох изменил свой характер – из национальной церемонии, проводившейся представителем или представителями правительства, он превратился в частный семейный праздник. Неумолимый бог больше уже не требовал, чтобы ему приносили в жертву маленьких детей. Теперь эта жертва стала добровольным приношением богине в благодарность за ее помощь. Человек делал его от себя лично, когда получал какую-то милость.

Как показал Февриер, интересы верующих были теперь сосредоточены не на благополучии и процветании государства, а на личных нуждах и состояли в основном из просьб благословить их дома обильным потомством. Таким образом, Танит стала «матерью» для людей. Люди, делавшие жертвоприношения Молоху, просили теперь о личных успехах, и на стелах изображалось много разных инструментов и орудий: плугов, лодок, строительных инструментов и т. д. И наконец, исследуя прах в тофетовых урнах, начиная с IV века до н. э. можно сразу же заметить, что правила принесения жертв тоже изменились. Теперь уже стало мало человеческих останков – в большинстве случаев это прах животных. Детей заменили ягнята, которых посвящали Танит. Сжигать своих детей продолжали лишь немногие фанатики, и эта традиция продолжалась до самого разрушения города.

Другим результатом реформации стало расширение круга верующих, которые приносили жертвы Молоху. До этого, как сообщает нам Диодор, в этот круг входили лишь суффеты, «великие», жрецы и т. д. Теперь это разрешалось делать художникам, отпущенникам и даже рабам, женщинам всех слоев общества и, наконец, чужеземцам, которых даже поощряли приносить жертвы.

Блага, которые даровала Танит, не исчезали после смерти человека. Эта богиня была источником жизни и даровала мертвым вечную жизнь за гробом. Поэтому ее изображение высечено на саркофаге в Сент-Монике. На стеле в тофете мы видим жрицу, лежащую на камне и льющую жидкость в дыру, похожую на отверстие в могиле. Если верить латинским авторам, погребальный культ Дидоны праздновался в тофете до самого падения Карфагена. Вероятно, он был тесно связан с этой богиней.

Таким образом, Танит является еще одним воплощением той великой матери-богини, культ которой зародился очень давно и популярность которого в эллинистический период неожиданно сильно выросла. Впрочем, она всегда оставалась покровительницей Карфагена и никогда не поднималась до положения Изиды или Кибелы, хотя очень сильно напоминала этих богинь. В то время она еще не стала международной богиней, ей пришлось ждать, пока римляне не примут ее культ и не сделают своей Целестой или пока выходцы из Африки не займут в III веке н. э. императорский трон в Риме. Тем не менее та легкость, с которой Танит вошла в состав пантеона других народов, доказала, что она могла оказывать влияние и на людей разных стран. Нет сомнений, что популяризация ее культа помогла, в определенной степени, разрушить ту изоляцию, в которой жил Карфаген.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Реставрация власти дома Ганнона: 345–339 годы до н. э

Новое сообщение ZHAN » 17 июл 2022, 14:32

К середине IV века правители Карфагена смогли уже воспринимать политическую ситуацию, которая сложилась внутри республики и за ее пределами, с удовлетворением.

Падение Ганнона Великого означало, что аристократический режим уже прочно утвердился: цари и генералы склонились перед властью Одной Сотни и Четырех и народ лишился права вмешиваться в конфликты двух соперничавших ветвей власти, как это было раньше. Теперь он мог только одобрять решения, принятые правительством.

На Сицилии смерть Дионисия потрясла основы греческой империи на западе, которую этот тиран создавал с таким упорством; превзойти это упорство могла лишь его беспринципность. В Сиракузах воцарилась анархия, прерываемая лишь постоянными переворотами. Другие сицилийские города попали в руки авантюристов всех национальностей, и почти все они пытались уберечься от возможного восстановления Сиракузской империи или бунта своих подданных, заключением союза с Карфагеном. Среди этих авантюристов были уроженцы Агригентума, Гелы, Камарины и, в особенности, тиран Хикетас из Леонтина.

Единственной реальной властью на острове, помимо Карфагена, была власть осканов. С конца V века до н. э. они проникали на Сицилию как наемники, но теперь уже не делали секрета из своего намерения завоевать остров ради собственной выгоды. И их совсем не интересовало, был ли тот или иной город свободным, как, например, Катанья (которую только что захватил Мамеркус), или вассалом Карфагена, как Энтелла.

Осканская экспансия на Сицилии внушала большую тревогу, поскольку это была уже вторая волна великого политического движения, центр которого располагался в самом сердце итальянского полуострова. В течение всего V века до н. э. осканы спускались с Апеннин и постепенно захватывали земли Кампаньи, оставив грекам лишь Неаполь и Ишью. Это была лишь первая волна; со временем пришельцы прочно закрепились на землях Кампаньи, смешались с этрусками и эллинами и вскоре потеряли свою агрессивность. Но на них постоянно давили с тыла те племена, которые еще жили в горах, но желали, в свою очередь, спуститься на равнину и насладиться ее богатствами и близостью к морю. Поэтому, хотя самниты и кампанцы имели общее этническое происхождение и разговаривали на родственных языках, их интересы были совершенно противоположными. И пока они сражались друг с другом, их земли захватила третья сила.

Как мы уже видели, политические интересы Дионисия простирались до самого Лация и Этрурии. В 386 году до н. э. кельтские союзники Сиракуз разрушили Рим, который фактически превратился в протекторат Кере, союзника Карфагена. Рим лишился контроля над Латинским союзом, который теперь действовал как независимое государство. Эта ситуация, которая была очень благоприятна для Карфагена, за декаду с 360 по 350 год до н. э. сменилась на совершенно противоположную. Конфликт между патрициями и плебеями не был разрешен, и с 366 года до н. э. Римская республика оказалась в руках новой политической партии. С закатом власти Сиракуз этрусская помощь стала уже не нужна, и римляне начали войну за освобождение от власти Кере и Тарквинии (354–350 до н. э.). В результате этой войны был восстановлен Латинский союз (в 354), причем соглашение было подписано в пользу Рима. Римляне использовали это преимущество на полную катушку – они колонизировали Понтийскую равнину, получив контроль над дорогой в Кампанью. А основание Остии вскоре продемонстрировало всем растущие морские амбиции Рима.

Пунические лидеры очень внимательно следили за этими событиями, поскольку они были напрямую связаны с их собственными политическими шагами. Распад римско-керского союза очень сильно ослабил их главного союзника на севере. В 508 году до н. э. Магониды, безо всякого зазрения совести, укрепили только что созданную Римскую республику за счет своих тирренских союзников. Их потомки подходили к делу столь же реалистично, и в 348 году старый союз был возобновлен. Его условия, естественно, отражали новые политические реалии. Договор признавал гегемонию Карфагена в Утике и на побережье Южной Испании. В это соглашение был включен даже Тир, а это означало удивительное политическое развитие на востоке. С другой стороны, статьи договора, которые касались отношений между карфагенянами и латинами, были изменены в пользу Рима: в случае, если пунические пираты захватывали латинский город, не подчинявшийся Риму, они имели право оставить у себя пленников мужского пола и добычу, но должны были возвратить город, вместе с женщинами и детьми, римлянам. Это создавало угрозу для тех латинов, которые хотели отстоять свою свободу.

В Греции политическая ситуация напоминала ситуацию на Сицилии. Постоянные раздоры, царившие между эллинскими городами, делали их легкой добычей для иностранцев, и Филипп Македонский воспользовался священными войнами, чтобы установить свою гегемонию над остатками Афинской, Спартанской и Фиванской империй. Какое-то время, по-видимому, никто в Элладе не имел возможности задуматься о том, что происходит на западе.

На Востоке политическая ситуация сулила Карфагену большие возможности. Во времена правления Артаксеркса II (404–358 до н. э.) в Персидской империи составлялись гаремные заговоры, и она клонилась к распаду. Страны, где процветала когда-то финикийская цивилизация, были готовы вернуть себе независимость, утерянную пятьсот лет назад. Египет в 399 году первым сбросил персидское иго; в нем стала править национальная династия, которая продержалась более полувека. Страны Малой Азии постоянно бунтовали и создавали свои собственные царства. Эвагорас объединил Кипр и освободил его. Финикийские цари, находившиеся в центре всех этих событий, естественно, пытались восстановить свою независимость, а египетские фараоны стремились им помочь. С 380 года до н. э. тирийский флот находился в распоряжении Эвагораса.

Когда, после смерти Артаксеркса II, его преемник Артаксеркс III Охус решил восстановить единство империи, Табнит, царь Сидона, организовал движение национального сопротивления, которое великому царю удалось подавить с огромным трудом. Он с великой жестокостью казнил его лидеров. Это произошло в 348 году – в том самом, когда Тир присоединился к романо-пуническому союзу. Уже одно это говорит о том, что Карфаген прекрасно понимал проблемы породившего его города. Тесные связи существовали между Карфагеном и Египтом, и пунические лидеры не могли не поддержать попытку восстановления национальной независимости Египта, начатой фараонами.

Все это надо иметь в виду, говоря о крупномасштабном военном предприятии Карфагена в 345 году. Главой экспедиции, в состав которой входило 150 военных кораблей, 50 тысяч пехотинцев, большое число кавалеристов, 300 военных колесниц и целая батарея осадных машин, стал генерал по имени Ганнон.

[Некоторые исследователи предполагают, что это не кто иной, как сам Ганнон I Великий (эту гипотезу приводит в своей в книге «Х.А.А.Н» С. Гсел, но это вовсе не означает, что он ее разделяет). Мы уже приводили доводы против общепринятой даты падения Ганнона I Великого. В любом случае Ганнон – самое популярное из пунических мужских имен.]

Количество войск напоминало войны Магонидов в конце V века до н. э., но политическая ситуация была совсем иной. Задача сокрушить эллинов теперь уже не стояла. Диодор приводит версию Тимея, отец которого был в то время главой города Таормина. Он настаивает, что карфагеняне относились к своим греческим союзникам с дружеским либерализмом (филантропией). Военные действия подкреплялись далеко идущей дипломатической кампанией. Необходимо было убедить греков, что пуническая протекция обеспечит им полную безопасность дома и за границей. Среди противников, которых необходимо было разбить, были кампанцы Энтеллы, только что отказавшиеся от союза с Карфагеном, и Дионисий Младший, который вернулся в Сиракузы и устроил там настоящий террор. После этого Сицилия, по мнению правителей Карфагена, будет освобождена от варваров и тиранов. Мир на Сицилии казался вполне достижимым, поскольку римляне задавили угрозу со стороны осканов в самом ее зародыше. Они собирались вступить в союз с капуанцами и начать войну не на жизнь, а на смерть с самнитами. Если бы Карфагену удалось установить контроль над Западным Средиземноморьем, он смог бы бросить все свои силы на стороне союзников – Тира и Египта – против Персидской империи, возрожденной Артаксерксом III.

К сожалению для Карфагена, события развивались совсем по-другому, и почти все его надежды были разрушены. Главной причиной был тот факт, что эллинизм вовсе не умер, как хотелось думать остальным. Наоборот, его временная слабость объяснялась возрождающимися кризисом, из которого эллинизм вышел с новой энергией и ужасной агрессивностью, способной сокрушить все другие средиземноморские цивилизации. Карфаген, мечтавший мирно править Западом, был объят страхом и вынужден был сражаться за свое существование, чего раньше никогда не было. Более того, неудачи за границей вскоре нарушили баланс, который он с таким трудом восстановил у себя дома, поскольку аристократический режим совсем не соответствовал требованиям военного времени.

Сиракузские патриоты, не желавшие терпеть у себя ни Диониса, ни власти Карфагена, в отчаянии обратились за помощью к своему родному городу, Коринфу. Каким-то чудом, будучи бессильным и не способным организовать эффективную помощь, Коринф сумел найти для них того, кто был им нужен, – достойного человека по имени Тимолеон. Последний, вероятно, родился специально для того, чтобы служить образцом для Плутарха, который написал его биографию. Он приобрел репутацию борца за свободу, убив своего собственного брата, стремившегося установить в своем родном городе, Коринфе, тиранию. В течение столетия республиканские институты городов демонстрировали свою неспособность адаптироваться к новым историческим условиям, но Тимолеон мечтал об их восстановлении. Он был суеверен, но, несмотря на свои утопичные идеалы, оказался способным военачальником, о чем вскоре на своем собственном опыте узнали карфагеняне.

Пунический флот попытался перехватить коринфский еще до того, как он сумеет подойти к суше. Однако эта попытка провалилась, и Магон, который сменил Ганнона на посту командующего, пошел маршем на Сиракузы. В городе сложилась странная ситуация: в порту, который его отец построил на острове Ортигия, укрепился Дионисий II, одну часть города занял Хикетас, а другую – Тимолеон. Порт находился под контролем Пунической армады. Верх в конце концов одержал Тимолеон, благодаря своевременной помощи Мамеркуса из Катаньи. На руку ему сыграло и отступление Дионисия, который предпочел без боя уйти в Коринф и отдать форт в руки Тимолеона. После этого Магон посчитал за лучшее убраться домой, бросив Хикетаса, который заключил временный мир с Тимолеоном. Последний немедленно атаковал карфагенян и союзных ему тиранов. К сожалению, сражаясь за свободу, он обратился за помощью к осканским наемникам, от которых стремился освободить Сицилию Карфаген. Кампанцы Энтеллы последовали примеру Мамеркуса и перешли на сторону Тимолеона. Город, которым он владел, стоял в центре гористой Восточной Сицилии, над внутренней низменностью, по которой проходил путь из Палермо и Солунта в Селин. Поэтому самое сердце карфагенской провинции попало под контроль Тимолеона, и всякое передвижение здесь стало невозможным.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Карфаген. Баланс власти

Новое сообщение ZHAN » 18 июл 2022, 13:28

У пунического правительства не было причин гордиться собой. Магона вызвали на суд Одной Сотни и Четырех, но он предпочел распятию самоубийство. Это был первый случай, когда генерал пал жертвой сурового органа не из-за своей измены, а из-за небрежности или из-за того, что от него отвернулась удача.

Были избраны два новых командующих: Гасдрубал и Гамилькар; в армии появились новые подразделения. Был создан элитный «Священный батальон», в состав которого вошло 3 тысячи молодых дворян. Он отправился на Сицилию в сопровождении большого числа мобилизованных горожан и ливийских вспомогательных войск. К ним присоединились иберийские, кельтские и лигурийские наемники.

Судьба военной кампании решилась в горах и долинах, разделявших Энтеллу и Сегесту. Переправляясь через реку Кримиус, карфагеняне неожиданно подверглись нападению врага и были разгромлены. В битве погиб весь «Священный батальон». Это было самое крупное поражение Карфагена после Химерской битвы в 480 году до н. э.

Эта трагедия, естественно, оказала огромное влияние на политику Карфагена. Один из военачальников, Гасдрубал, был приговорен к смерти и казнен. Против людей, находившихся у власти, ополчился весь город, и старейшинам пришлось вернуть из ссылки Гиско, сына Великого.

Это событие отражено не только в хронике Диодора, но и в труде Полиэна «Стратегемата» («Военные хитрости»). Последний сообщает нам, что у Гиско был брат по имени Гамилькар, который, одержав несколько блестящих побед, был приговорен к смерти по подозрению в намерении установить тиранию. Вероятно, это был Ганнон Великий, и Полнен не только перепутал имена, но и родственные отношения, которые связывали его с Гиско. Этот раздел «Стратегематы» (Y, II), на который мы уже несколько раз ссылались, интересен еще и тем, что в нем приводятся описания пунического «триумфа» – единственного из дошедших до нас. Эта церемония, вне всякого сомнения, была заимствована у египтян – карфагенский царь ступал по распростертым телам пленных врагов, точно так же, как это делал фараон. Текст Полнена дает нам представление о том, как силен был гнев народа против аристократического режима.

Аристократы, которые свергли Ганнона Великого и выступали теперь против Гиско, были объявлены врагами народа. У Гиско хватило ума даровать им помилование. Впрочем, перед этим они подверглись публичному унижению – их лишили чести. Нет сомнений, что сам он получил всю полноту военной и государственной власти. Одновременно было решено реорганизовать армию. Карфагеняне еще не успели оправиться от шока, вызванного гибелью «Священного батальона», поэтому было решено, что горожане больше не будут участвовать в войнах за морями, за исключением, естественно, офицеров. Это решение сильно увеличило популярность Гиско и усилило его власть, ибо наемникам легче было подчиняться приказам командиров, которых они хорошо знали, чем распоряжениям гражданских властей.

Царь не сделал попытки получить выгоду из сложившейся ситуации и отомстить сицилийцам за разгром карфагенской армии. Впрочем, он отплыл с флотом из 70 судов и войском, включавшим в себя большое число греческих наемников, в Лилибей. Надо сказать, что греческие наемники до этого никогда не воевали в составе карфагенских войск. Однако эта армия явилась на Сицилию вовсе не для военных действий.

Удивительно, но Тимолеон не стал удерживать за собой прекрасный город Энтеллу или спасать Селин. Он понимал, что эллинизм на Сицилии сможет устоять только в том случае, если все его силы будут сосредоточены в одном месте. Поэтому он без боя отдал всю западную часть острова до Галикуса и Химеры карфагенянам – с одним-единственным условием, что любой местный грек, который захочет переселиться в восточную часть Сицилии, сможет сделать это безо всяких помех. Тимолеон задумал объединить весь этот регион в федерацию городов под властью умеренного олигархического режима, который, по сути, мало чем отличался от карфагенского.

Гсел высказал предположение, что карфагеняне были рады заключить это соглашение, поскольку хотели избавиться от Гиско, но нет никаких свидетельств того, что после подписания мира он лишился власти. Цари Карфагена, правившие в конце IV века до н. э., вероятнее всего, принадлежали к его семье. С 339 по 309 год до н. э., по-видимому, не было больше осуждено ни одного генерала, хотя борьба различных партий не прекращалась, и у потомков Ганнона Великого среди аристократии было много врагов.

Вероятно, Гамилькар и, несомненно, Бомилькар не были удовлетворены чисто конституционной властью, и вполне возможно, что они оба подумывали о перевороте, который дал бы им абсолютную власть. Однако в течение этого периода, по-видимому, соблюдался тот баланс сил между тремя ветвями власти, который Аристотель назвал основой и главным достижением пунической конституции.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Создание нового мирового порядка

Новое сообщение ZHAN » 19 июл 2022, 12:26

Договор, подписанный с Тимолеоном, способствовал значительному улучшению экономической и культурной жизни в Карфагене. В течение двадцати пяти лет мира, который последовал за этим, уровень жизни карфагенян вырос, развивались отношения с другими странами и росло производство предметов роскоши. Об этом прогрессе свидетельствуют гробницы в Ард-эль-Морали и Ард-эль-Хераибе, а также самые древние погребальные камеры Сент-Моники. Все они принадлежат к этому периоду.

Предметы роскоши ввозились из Италии – среди них было и краснофигурное «блюдо Генуцилии», созданное в мастерской Кере. Это – один из самых красивых образцов керамики подобного типа, дошедший до нас. Блюдо украшено женской головкой. Отсюда же в изобилии поступали и расписанные блюдца, а были еще и чашки, миски и блюда из черной обожженной докампанской керамики, которые украшали пальметтами и гравированным орнаментом. И наконец, из Аттики поступали плоские, круглые лампы с одним фитилем.

Развивалась бронзовая индустрия; сплавы более высокого качества позволяли создавать предметы роскоши, к которым относились вазы и бритвы. А также кувшины, воспроизводившие этрусские образцы V века до н. э. с характерным для них верхом в виде трилистника и вытянутым носиком. Они были короткогорлыми, а тело имело форму усеченной шишки; ручку украшала пальметта в форме якоря. Бритвы в виде топорика, заканчивавшиеся шеей и головой птицы, приобрели более утонченную форму и отличались тщательной выделкой. Лезвие стало острее, а шея птицы – длиннее; при этом она изгибалась в форме полумесяца. Эти бритвы стали украшать гравированным рисунком – эта техника, по-видимому, пришла из Этрурии. И хотя первые изображения были довольно примитивны, мы можем различить цветок лотоса, рыбу, лодки и т. д…

Терракотовые статуэтки ввозились с Сицилии; среди них находим небольшие гротескные фигурки музыкантов, играющих на флейте, Европу и быка, Гермеса, несущего барана, и др. Надо сказать, что Сицилия тоже воспользовалась миром, заключенным Тимолеоном, и восстановила разрушенные города и вновь открыла свои керамические мастерские. Война помешала сицилийцам воспринять новые веяния, появившиеся в Греции, и работа в этих мастерских велась по старинке; гончары использовали старые образцы, не меняя их. Это возрождение поэтому характеризуется сохранением классицизма, и статуэтки второй половины IV века до н. э. по-прежнему имеют колоннообразные тела, которые закутаны в тяжелые складки одежд, а лица у них – суровые.

На пуническую керамику оказала сильное влияние керамика ионической Сицилии. Гончары Карфагена создавали пузатые кувшины с высоким горлышком, которые украшали полосами темно-красного или пурпурного цвета по кремовому фону. Примерно в то же самое время они начали изготавливать небольшие сферические флакончики для мазей с низким горлышком и без ручек.

Именно в это время появились первые пунические изделия, которые можно уже с полным правом назвать произведениями искусства. Это саркофаги аристократов, которые обнаружил Пьер Делатр в погребальных камерах Сент-Моники. Нам известны лишь десять таких саркофагов. Они были высечены из сицилийского мрамора и появились, вероятно, в промежуток между заключением мира с Тимолеоном и завоеванием Сицилии римлянами (339–260 до н. э.). По своей форме они делятся на две группы: саркофаги в форме храма и саркофаги со статуями. Более того, в обеих группах имеются образцы более позднего сурового стиля, характерного для тимолеонского возрождения; на другие же повлияло искусство эпохи эллинизма – они, должно быть, появились в последние годы IV и первые декады III века до н. э.

Саркофаги в форме храма в точности воспроизводят греческий наос с его острой крышей, которая представляла собой крышку гробницы. Карфагенцы отказались от угловых колонн и капителей, украшавших их сицилийские прототипы. Однако лепнина у основания и на карнизе сохранилась; декорации имеют яйцеобразную форму и форму дротика. Их раскрашивали в яркие цвета – в основном алые и голубые; того же цвета были орнамент на парапете и скосы основания. Прототипы подобных саркофагов появились на Сицилии еще в VI веке до н. э. и изготавливались в Геле даже в 340 году до н. э.

Саркофаги второго типа имели плоскую крышу, а голова статуи лежала на подушке. Большая часть этих статуй изображает старых, бородатых мужчин с непокрытой головой с короткими вьющимися волосами или с шапочкой, плотно облегающей череп, которую удерживает на этом месте тюрбан. Тяжелые, похожие на колонны тела облачены в туники с короткими рукавами, доходившие до лодыжек. Левое плечо украшает бахромчатый «эполет». На ногах у фигур – плетеные сандалии или закрытые туфли. Под тяжелым материалом туники можно разглядеть лишь правую ногу, слегка выдвинутую вперед. Открытая ладонь правой руки поднята на уровень плеча в приветственном, благословляющем или молитвенном жесте. Этот жест часто встречается на пунических изображениях людей и богов. Старик прижимает левую руку к груди или держит в ней чашу или коробочку. Черты его лица правильные и спокойные, но совершенно безжизненные. Такую же статичность и идеализацию находим и на «тимолеанских» скульптурах Сицилии (339–310 до н. э.).

В одной из погребальных камер Сент-Моники рядом с саркофагом мужчины был обнаружен саркофаг с женской фигурой. Эта женщина молода и, подобно протомам V века до н. э., укутана в покрывало, из-под которого на лбу выглядывают кудри, спускающиеся и на плечи. В ушах женщины видны сережки в виде перевернутых шишек, с которых свешивается бусинка. Верхняя часть тела облачена в пеплос, украшенный по вороту полосами и двумя застежками в виде лап. Но самой удивительной чертой этой фигуры является изображение огромной хищной птицы, на которой она лежит. Голова птицы окружает голову женщины, как капюшон, а сложенные крылья закрывают ее бедра и ноги. В Финиссуте, в районе Кап-Бона, в гробнице I века до н. э. были обнаружены терракотовые статуи, которые изображают богиню с львиной головой и ногами, точно также укутанными «юбкой» из крыльев. Все они, вероятно, представляют собой богиню Танит.

Статуя из Сент-Моники держит в одной руке голубку, опущенную вниз головой, а в другой – колосья пшеницы. Архаические головные уборы этой Танит и правильные, застывшие черты ее лица свидетельствуют о том, что она принадлежит к позднему суровому стилю, который господствовал в Карфагене до появления первых эллинистических влияний около 305 года. Эта дата подтверждается и серьгами, ибо они идентичны тем, что изображены на пластинках Генуцилии, расписанных в Кере «царственным художником».

[Лицо Танит из Сент-Моники похоже на лицо «Дамы из Эльче», тяжелая прическа которой подчеркивает его правильные классические черты. «Дама из Эльче» – иберийское изображение, на которое оказала огромное влияние пуническая культура. Ее можно датировать IV веком.]

За пределами Карфагена известен лишь один саркофаг подобного типа. Он был обнаружен в Тарквинии и, вне всякого сомнения, является этрусской копией африканского саркофага. Здесь мы снова встречаемся со свидетельством тесных связей, которые существовали между этими двумя цивилизациями. Эти саркофаги не имеют ничего общего с финикийскими «антропоидными» саркофагами, которые находят от Сидона до Солунта и Кадиса, что бы там ни говорили не согласные с этим ученые. Эти гробницы являются копией египетских гробов для мумий, которые повторяют контуры тела. Карфагенские образцы, с другой стороны, сочетают (что совершенно нелогично) изображение храма со статуей человека, лежащей на крышке саркофага. В IV веке до н. э. этруски, жившие в Кере, Вулчи и Квизи, часто изображали умерших так, как будто они спят на кушетке, которая покоится на высоком основании и имеет по углам фронтоны. Именно они, вероятно, и подсказали карфагенянам идею соединить храмы-саркофаги сицилийцев с саркофагами-кушетками тирренцев.

Ряд экспертов, среди которых был и Каркопино, считали, что саркофаги Сент-Моники были созданы греками, жившими в Карфагене, по причине того, что карфагеняне не умели работать с мрамором, тогда как мельчайшие детали лежащих на них статуй выполнены с большим мастерством, которое сильно отличается от небрежной работы пунических ремесленников. На лицах статуй мы не находим привычных восточных черт, вроде крючковатых носов, огромных миндалевидных глаз и мясистых губ, которые из поколения в поколение изображали финикийцы, ибо они были очень характерны для этого народа. Мы видим также прямое стилистическое сходство карфагенских саркофагов с современными им сицилийскими гробницами эпохи Тимолеона. Поэтому, скорее всего, пунические саркофаги были созданы сицилийскими умельцами, которые, однако, работали под пристальным наблюдением карфагенян, ибо такую гибридную композицию, столь непохожую на эллинистическую, могли придумать только они.

Каркопино высказал предположение, что эти саркофаги были заказаны эллинизированными жителями Карфагена, которые исповедовали культ «спасения» и, в особенности, культ Деметры. Впрочем, ему так и не удалось найти на них ни одной эмблемы Деметры или Диониса, а ведь в гробницах людей, посвященных в этот культ, они, несомненно, должны были быть. Зато обнаруженные в них символы Танит говорят о том, что погребенные в этих гробницах люди остались верны религии отцов. Если не принимать во внимание очень редкие особые случаи – например, жертвы Молоху, – то религия добаркидского периода не признавала посмертного поклонения героям. Поэтому мы не считаем, что эти статуи представляют собой изображения обожествленных героев. Наоборот, среди финикийцев, как и среди египтян, была популярна идея о том, что умерший человек попадает под защиту богов, которые возрождают его и позволяют жить в гробнице. Эту роль, несомненно, играла в Сент-Монике и богиня Танит.

Самым вероятным объяснением, очевидно, является то, что на саркофагах изображены портреты умерших, как и на этрусских могилах. Этот тип очень близок к тому, что изображался на бесчисленных статуях и стелах, которые сооружались на могилах. В «эполетах», украшающих плечи статуи в Сент-Монике, очень хочется видеть знаки отличия какого-нибудь чиновника высокого ранга или магистрата. Более того, эпитафии говорят нам о том, что все это кладбище было предназначено для погребения очень важных лиц. Следует, однако, признать, что нет никаких доказательств того, что это толкование ближе к истине, чем толкование тех ученых, которые говорили, что все это – мрачные фигуры богов, оберегающих сон умерших.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Конец пунической монархии

Новое сообщение ZHAN » 20 июл 2022, 12:49

Мир, который последовал после войны с Тимолеоном, продержался примерно до 325 года до н. э. Именно в это время моряк из Массалии (совр. Марсель), Пифей, получил разрешение пройти через Гибралтар и обследовать западные и северные берега Европы. Как мы уже говорили, отношения между Карфагеном и Марселем улучшились, благодаря вмешательству Кере за сорок лет до этого. Подобное ослабление запрета, налагавшегося обычно на иностранных моряков, было бы необъяснимым, если придерживаться современных взглядов на торговлю Карфагена (к которым давно уже присоединился автор), а именно что карфагеняне имели монополию на торговлю оловом с Корнуоллом, которая шла по морю через порты Гаскони, Пуату и Бретани.

Римско-пунический договор 348 года до н. э. ввел новые запреты на эту торговлю, впервые сформулированные в 509 году. Римлянам, например, было запрещено торговать с Сардинией и Ливией (за исключением Карфагена), а также с Испанией.

Мы уже говорили, рассказывая о плавании Гимилько, что на побережье Франции и Британских островов археологи не обнаружили ни одного пунического предмета, и это заставляет нас сделать вывод, что Карфаген никогда не контролировал Атлантическое побережье к северу от Галисии и мыса Финистерре в Испании, хотя его присутствие здесь ощущалось. С другой стороны, олово с островов Силли (самая южная точка Англии) давно уже поступало в Марсель – его везли по рекам Галлии. Так что плавание Пифея никак не затрагивало коренных интересов Финикии, и этот мореплаватель хотел лишь отыскать новый путь в регион, который уже входил в сферу экономических интересов его родного города. Этот факт подчеркивает исключительно дружеский характер жеста Карфагена, который разрешил Пифею пройти в Альборанское море через Геркулесовы столпы и, естественно, заходить в финикийские порты на побережье Португалии. В свете этих фактов мы должны признать, что финикийцы и карфагеняне могли, ради общих интересов, на какое-то время позабыть о своих разногласиях.

Высказывалось предположение, что улучшение отношений между Карфагеном и Марселем было вызвано страхом перед вторжением Александра Македонского. И вправду, если карфагеняне и лелеяли надежду увидеть свою метрополию независимой, а восток – свободным, то все их надежды были очень быстро и жестоко разбиты. Во-первых, Артаксеркс III Охус, после жестокого подавления финикийского восстания в 345 году до н. э., снова подчинил себе Египет. Через двенадцать лет после битвы при Иссе (333 год до н. э.) Александр ворвался в Сирию. Сидонийцы, еще не оправившиеся после прежней войны, с радостью приветствовали нового завоевателя. Тиру удалось избежать войны с Охусом; его правители решили, что настало время обернуть сложившуюся ситуацию себе во благо. Под предлогом помощи персам в отражении агрессии Тир собрал мощный флот, часть которого находилась в Эгейском море. Военные действия возглавил царь Азмилк, который действовал совместно со Спартой и Афинами. Он надеялся, что распад Персидской империи и слабость македонского флота позволят Тиру обрести независимость. Это было время великой жертвы ради возрождения Мелгарта – жертвы, идею которой подал Хирам. Карфаген отправил присутствовать при этом событии свою делегацию. Александр заявил, что он сам явится и принесет эту жертву, надеясь стать властелином Финикии. Однако Азмилк ответил, что ворота города будут для него закрыты.

Пунические послы, вероятно, одобрили этот решительный шаг. Однако, когда Тир был осажден, а другие города попали в руки македонской армии, правительство Карфагена решило воздержаться от вмешательства в войну. Азмилка предупредили, чтобы он не ждал помощи от Карфагена, хотя всем мирным жителям, которые бежали в этот город еще до закрытия гаваней, был обещан приют. Члены карфагенской делегации оставались в Тире до конца, а когда город пал, укрылись вместе с царем в храме Мелгарта. Они были отпущены на свободу, но Александр предупредил их, что вскоре вторгнется и в их страну. Впрочем, смерть помешала Александру выполнить эту угрозу. Тем не менее жажду завоеваний, которую он породил у греков, можно было утолить лишь за счет африканской метрополии.

В Сиракузах конституция Тимолеона продержалась совсем недолго. После беспорядков, начавшихся в 330 году до н. э., глава демократической партии – сын гончара по имени Агафокл – в 316 году захватил власть. Ему помог карфагенский генерал, который в то время командовал войсками на Сицилии и которого звали Гамилькар. Этот генерал через три года заключил договор с тираном, согласно которому он был признан правителем всех греков, находившихся под властью Карфагена, и в особенности жителей Агригентума, которые до той поры яростно отстаивали свою независимость.

Есть все причины соглашаться с Белохом, который считал этого Гамилькара членом семьи Ганнона Великого.

[Согласно Юстину (XXII, 7), этот самый Гамилькар был дядей по отцу царя Бомилькара, распятого в 307 году до н. э. В речи, которую он произнес перед казнью, Гамилькар упрекал карфагенян в том, что они предали Ганнона Великого и Гиско, так что он никак не мог перейти на сторону врагов своей семьи.]

Он вполне мог быть племянником Гиско, сына которого тоже звали Гамилькаром. В любом случае человек, о котором идет речь, из-за своего соглашения с Агафоклом был заподозрен в измене. Некоторые даже предположили, что он, с помощью сиракузцев, хотел стать тираном Карфагена. Он подвергся штрафу (Юстин утверждает, что его тайно приговорили к смерти), а после его гибели командиром войск на Сицилии стал сын Гиско. Последний, вероятно, вместе с постом командующего получил и царскую власть (но ее мог получить и его тезка). Во всяком случае, позднее он, несомненно, обладал этой властью. Этот факт, как и в случае с Бомилькаром несколько лет спустя, свидетельствует о том, что прежняя династия еще не утратила своего влияния и что старейшины, не доверявшие ей, не могли от нее избавиться.

Сын Гиско добился очень важных уступок, ибо, несмотря на решения, принятые после битвы при Кримисе, для него был создан элитный батальон, состоявший из 2 тысяч дворян. Кроме того, было призвано 10 тысяч ливийцев, тысяча этрусских наемников, 200 колесничих той же национальности и тысяча иберийских метателей пращи, а также построено 130 галер. Этот флот был сильно потрепан штормом, но Гамилькар набрал еще больше бойцов на Сицилии. Летом 311 года до н. э. он встретился с войском Агафокла у Экнома и разгромил его. Эта победа позволила карфагенянам взять под свой контроль почти весь остров, кроме Сиракуз, где Агафокл приготовился к длительной осаде.

И тогда тиран изменил ход войны, сделав столь безрассудный шаг, что понять его смогли только современники Александра. Он бросил Сиракузы на произвол судьбы и перенес войну в Африку. Этот маневр мог закончиться успехом только в том случае, если он производился в полной тайне, и одним из достижений Агафокла стала его способность вооружить флот и армию так, чтобы карфагеняне не догадались о его намерениях. Ему удалось также обмануть расчеты врага, флот которого блокировал гавань Сиракуз, а 20 августа 310 года до н. э. он сумел избежать погони и высадил свою армию на Кап-Боне, неподалеку от знаменитых карьеров Эль-Хауарии.

Руководители Карфагена не могли даже представить себе подобное развитие событий и не предприняли никаких мер для отпора Агафоклу. Несомненно, на границе с Ливией стояли войска, но в окрестностях Карфагена и в самом городе не было ни одного солдата или магистрата, который имел бы опыт в мобилизации войск или в руководстве ими. Это мог сделать лишь царь, а он находился на Сицилии. Агафокл несколько дней опустошал Кап-Бон, не встречая никакого сопротивления. А Кап-Бон был тем местом, где карфагеняне имели свои самые лучшие владения, и полуостров был покрыт процветавшими поселениями.

Агафокл начал с того, что «сжег свои корабли» (отсюда и пошло это знаменитое выражение), а потом захватил и разрушил два города: Мегалополис и Белый Тунис, точное местоположение которых нам неизвестно. (Впрочем, мы знаем, что Белый Тунис нельзя отождествлять с современным Тунисом, где Агафокл поселился позже.)

Вести об этих событиях достигли Карфагена в очень искаженном виде – они не имели ничего общего с реальностью. Они, естественно, вызвали в городе возмущение и панику. Когда горожане немного упокоились, старейшины официально обвинили командиров флота в том, что они не выполнили своих обязанностей, и назначили военачальниками Ганнона и Бомилькара, которые, если верить Диодору, принадлежали к соперничавшим семьям. Бомилькар был племянникам Гамилькара, первого союзника Агафокла, и, вероятно, принадлежал к дому Ганнона Великого, как и царь Гамилькар, сын Гиско, чей титул вскоре перейдет к нему.

Члены династической фракции вынуждены были подчиниться традиционному правилу, которое гласило, что царь не может встать во главе войска, но генералом должен был быть член его семьи. Бомилькар не пользовался популярностью у аристократии, поскольку принадлежал к числу убежденных монархистов, которые мечтали установить в Карфагене самодержавие. Поэтому к нему приставили Ганнона, которому велели не спускать с него глаз. Все горожане, способные носить оружие, были мобилизованы, и Ганнону с Бомилькаром удалось собрать 45 тысяч человек – почти в три раза больше того, что имел Агафокл. Однако ему удалось завязать битву в том месте, где он имел преимущество, поскольку карфагеняне не сумели правильно разместить войска, а их генералы не были способны координировать свои действия. Ганнон, шедший во главе своей фаланги, вскоре был убит, и Бомилькар (из-за измены, как сообщает Диодор) приказал начать отступление, которое вскоре превратилось в бегство.

Это неожиданное поражение, последовавшее после столь же неожиданного нападения, привело к фанатичной реакции карфагенских генералов. Финикийцы, как и евреи, верили, что политический разгром послали им боги в наказание за то, что они изменили своей вере. Было решено, что ответственные за поражение лидеры должны, в знак раскаяния, принести себя или кого-нибудь вместо себя в жертву. Возмущение народа в ту пору было, вероятно, очень сильным, ибо многие люди считали религиозные реформы, проводившиеся с начала века, совершенно неприемлемыми. Как мы уже видели, новые культы одобрялись в основном аристократией; дверь иностранному влиянию открыло благородное сословие. Поэтому гнев народа, вне всякого сомнения и к огромному облегчению Бомилькара, обратился против аристократов, а его подозрительное или, по крайней мере, неудачное командование было забыто. В качестве жертв было выбрано триста детей благородного происхождения; однако родители сумели спасти их, заменив детьми рабов. Этим детям было уже несколько лет от роду; их клали на руки ужасного идола, и они падали в огонь святилища.

Однако Агафокл не смог атаковать сам город Карфаген, поскольку он к тому времени был уже, вероятно, хорошо защищен. Тогда он вернулся в Тунис и расположил под его стенами свое войско, отрезав Карфаген от материка. После этого он начал совершать грабительские набеги на окружавшую местность, стремясь заставить ливийцев порвать союз с Карфагеном. Во время первого набега он опустошил Бизациум и захватил Гадрументум.

Тем временем царь Гамилькар отправил на помощь африканским городам войска, а сам продолжил осаду Сиракуз. Летом 309 года до н. э. он снова попытался взять этот город штурмом, но попал в плен и был замучен до смерти. Его голову отослали Агафоклу, который, по словам Диодора, сам явился к Карфагену, чтобы показать ее жителям города. Они пали ниц перед останками Гамилькара; это говорило о том, что монархия по-прежнему внушает людям религиозное благоговение. Бомилькара провозгласили мелеком, наделив его полной властью на всех фронтах.

Агафоклу же пришлось смириться с отсутствием дисциплины в своей армии, поскольку солдаты к тому времени уже поняли, что добиться решающей победы над врагом им не удастся. Он сумел подавить первый бунт и разгромить армию, которую удалось собрать и направить ее из города. После этого он занялся интригами, в ходе которых надеялся добиться завершения войны. Один из соратников Александра, Офеллас, создал для себя княжество в Киренаике. Агафокл пообещал отдать ему Карфаген, если он поможет захватить этот город. Когда же, после тяжелого перехода через пустыню Сиртики, Офеллас явился под стены Карфагена, сиракузец убил его и подчинил себе его войска.

[Хронология этих событий не точна, поскольку свидетельство Диодора противоречит надписи в Паросе. Гамилькар, сын Гиско, несомненно, умер ближе к началу лета 309 года до н. э. Офеллас и Бомилькар умерли в один и тот же месяц – Гсел и Белох называют октябрь 309 года, а Диодор – 310 года. В этом вопросе прав Диодор, и вот почему:
а) Бомилькар был провозглашен царем после смерти Гамилькара. Этого нельзя было сделать без согласия старейшин, а Бомилькар в это время, как мы уже говорили, был популярен в народе. Его падение стало результатом яростного несогласия со старейшинами и с народом. Поэтому между приходом к власти и попыткой переворота должно было пройти некоторое время, в течение которого он лишился своей популярности,
б) Все источники и эксперты датируют реорганизацию пунической армии и назначение генералами Гимилько, Ганнона и Гасдрубала 307 годом до н. э. Вряд ли старейшины стали бы проводить реорганизацию армии более чем через год после смерти Бомилькара.]

А тем временем в Карфагене разворачивались драматические события. Не успев обрести власть, Бомилькар сделал попытку стать самодержавным монархом. Для этого он отослал большинство офицеров благородного происхождения сражаться подальше от дома и собрал в одном из пригородов войско, на которое мог положиться. Эта армия состояла в основном из наемников. После этого Бомилькар двинулся в центр города, но люди, которые до этого поддерживали его борьбу с аристократией, не захотели признать его тираном.

Молодежь взялась за оружие и с высоких зданий, выходивших на агору, обрушила град стрел на диссидентские войска, вытеснив их из центра и заставив сдаться. Наемники бросили царя; он попал в руки разгневанных аристократов, которые наконец получили возможность разделаться с ним. Вся сдерживаемая до сих пор ненависть против него и его предков вырвалась наружу. Теперь они могли отомстить ему за страх, в котором вынуждены были жить, и за ужасную гибель своих детей.

Царь был подвергнут пыткам, а потом распят на главной площади. Но, прежде чем он умер, у него хватило сил, как пишет Юстин, выкрикнуть, что он ненавидит своих мучителей за то, что они казнили Ганнона Великого, сослали Гиско и плели интриги против Гамилькара.

Пуническая монархия, в буквальном смысле слова, умерла на кресте. И хотя она не была отменена, номинальные носители этого титула больше уже не обладали ни политической, ни военной властью. Это было просто почетное звание. Они не оставили в истории никакого следа, и до нас дошло имя лишь одного из них. (Это был Бомилькар II, зять Гамилькара Барки.)
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Властитель Западного Средиземноморья: 307–264 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 21 июл 2022, 15:39

Гибель пунической монархии стала самым важным, хотя и непреднамеренным, результатом кампании Агафокла. Мы не знаем, каким изменениям подверглись различные политические институты Карфагена, поскольку до нас не дошло никаких сведений о внутренней жизни этого города с момента смерти Бомилькара и до начала войны с Римом. Быть может, именно в это время был создан Внутренний комитет из тридцати человек в составе совета старейшин, который и стал управлять республикой. В любом случае старейшины предприняли полную реорганизацию армии и для ведения войны в Африке назначили трех генералов: Ганнона, Гимилько и Гасдрубала.

Перед этими военачальниками не стояла задача немедленно сразиться с Агафоклом. Этот полководец был столь же непредсказуем, сколь предприимчив и дерзок, и в тот самый момент, когда прибытие войск Офелласа сделало возможным штурм Карфагена, он неожиданно изменил свои планы. Агафокл решил сначала завоевать Утику и Бизерту, рассчитывая окружить Карфаген несколькими греческими базами. Для этого он основал на самой оконечности Кап-Бона город под названием Аспис (щит), который по-латыни именовался Клупеей. Этот город существует и поныне, почти не изменившись, и зовется Келибия.

После этого Агафокл вернулся на Сицилию и начал войну с Пунической провинцией. Он оставил армию в Африке под командованием своих сыновей и послал экспедиционный корпус вдоль побережья Африки на запад, поручив командование им Эвмаху. Этот полководец, по-видимому, дошел до района вокруг Константина. Однако грекам вскоре пришлось отбиваться от трех карфагенских армий; в нескольких битвах они потерпели жестокие поражения. Агафокл на какое-то время вернулся в Африку, но и там был разбит. Тогда он тайно бежал в Сиракузы, бросив сыновей на произвол судьбы. Они были растерзаны своими же солдатами, поскольку собирались заключить с Карфагеном мир.

Экспедиция Агафокла показала, как сильно вцепился Карфаген в свои африканские владения. В начале века ливийцы постоянно восставали против власти Карфагена, но в описываемое нами время сиракузцу удалось привлечь на свою сторону лишь одного сколько-нибудь значимого вождя. Этого вождя звали Эйлимас, но и он вскоре переметнулся на сторону врага, и грекам пришлось от него избавиться. Да и верность финикийских городов внушала сомнения. Город Утика, имевший особые привилегии, по-видимому, открыл свои ворота перед греками, но потом пожалел об этом, и его пришлось уничтожить. Точно так же Утика повела себя и в ходе наемнической войны и в третьей войне с Римом.

Вернувшись в Сиракузы, Агафокл начал новую карьеру. Ему удалось неожиданно быстро избавиться от республиканской фракции, которая всегда ему противостояла, и провозгласить себя царем. Его власть признали не только Сиракузы, но и та часть Сицилии, которая была независима от Карфагена.

В последние 25 лет своей жизни он проводил политику, схожую с политикой Дионисия. Он стремился объединить под своей властью все западноэллинистические государства. Для этого он вступил в контакт с греко-македонскими царствами, которые остались после распада империи Александра, и даже оккупировал остров Корфу.

Можно подумать, что такая смена ориентации была еще одним проявлением непостоянства Агафокла. На самом деле война этого тирана против Карфагена стала частью великого конфликта, охватившего весь итальянский полуостров. Это была римско-самнийская война за обладание Кампаньей, в которую постепенно втягивались все итальянские государства. Об этом свидетельствуют два факта: в 307 году до н. э. Агафоклу удалось удержать за собой Сиракузы только благодаря этрусскому флоту, который помог ему снять пуническую блокаду, а в 306 году Рим и Карфаген возобновили свой союз. Согласно Филинусу, греческому историку, жившему на Сицилии и входившему в свиту Ганнибала, обе страны пришли к соглашению, что Сицилия должна принадлежать Карфагену, а Италия – Риму. Однако Полибий обвинил Филинуса в том, что он просто придумал этот договор, но большинство современных историков полагают, что в этом случае, как и во многих других, ахеец поддался влиянию проримской пропаганды.

Из всего этого мы можем сделать вывод, что в 307–306 годах до н. э. этрусско-сиракузская коалиция была враждебна коалиции римско-пунической и что Рим и Карфаген договорились покончить с западноэллинскими странами и разделить между собой добычу. Если вспомнить о событиях предшествовавших лет, то такое положение становится вполне объяснимым.

В начале римско-самнитских войн этруски сохраняли нейтралитет; а когда в 311 году они наконец решили вмешаться, было уже поздно. Пока они стояли в стороне, а быть может, как раз благодаря этому, судьба Италии была решена. Это произошло около 320 года, когда легионы римлян потерпели сокрушительное поражение у Кавдинского ущелья. Этот нейтралитет, вероятно, был частично продиктован Карфагеном, который приложил максимум усилий, чтобы сохранить мир между своими старыми и новыми союзниками.

В 311 году этруски наконец поняли, куда может завести их этот нейтралитет. Они разорвали все отношения с Римом и Карфагеном и заключили союз с Агафоклом. Со своей стороны, римские лидеры очень быстро поняли, что у них нет шансов завоевать Кампанью и Южные Апеннины, если они не вмешаются в греческие дела. Неаполь сначала был их союзником, но в 327 году, под влиянием Тарента, которым руководил Агафокл, перешел на его сторону. В течение всей самнитской войны Тарент постоянно вставлял палки в колеса Рима, более или менее открыто, и эта политика часто становилась причиной создания итальянских коалиций. Хотя эллины, италийцы и сицилийцы так и не смогли преодолеть свои светские разногласия, они все-таки сумели понять, что смогут сохранить свободу только в том случае, если объединятся и обратятся за помощью к Греции. Именно эту политику и проводил во второй половине своей жизни Агафокл; именно она помогла ему на короткое время оккупировать Неаполь. Тем не менее он не забыл об угрозе со стороны Карфагена и перед смертью в 289 году занялся строительством флота, чтобы осуществить новую высадку на берегу Африки.

После ухода Агафокла с исторической сцены на греческой Сицилии снова воцарилась анархия. Как и после смерти Дионисия I, власть во всех городах опять захватили тираны. Самым влиятельным из них был Финтий в Агригентуме, но вся его политика заключалась в борьбе с Хикетом Сиракузским. Надеясь захватить Сиракузы, он даже (правда, весьма неохотно) согласился подчиниться Карфагену. В конце концов его изгнали из Сиракуз, и город был разделен между Феононом, удерживавшим в своих руках форт Ортигия, и Сосистратом, господствовавшим в самом городе.

Карфагенский флот вошел в гавань Сиракуз под предлогом помощи в разрешении разногласий между двумя тиранами. А тем временем отряд Оскана, служившего в свое время Агафоклу, захватил Мессину, вырезал всех мужчин, а женщин захватил в плен и разграбил город. Бандиты Оскана называли себя мамертинами, или сыновьями Марса; более двадцати лет они грабили, не разбирая национальностей, всю северо-восточную часть острова. Карфаген воспользовался этой ситуацией и занял все ключевые позиции, а среди них – и Липарийские острова.

Не лучше обстояли дела у греков и на итальянском полуострове. В 302 году до и. э. Рим дал обещание Таренту, что его суда не будут заходить дальше мыса Лациниум. Однако после смерти Агафокла сначала греки, жившие в Фурии, а потом и другие италийцы призвали легионеров, чтобы те защитили их от луканцев. И над Тарентом снова нависла угроза.

Тарент уже несколько раз обращался к греческим лидерам с просьбой помочь ему в борьбе с варварами. В 281 году до и. э. они обратились к царю Иллирии, Пирру, который мечтал о создании Западной империи и славе, равной славе Александра. Он женился на нескольких принцессах; одной из них была дочь Агафокла. Этот «Новый Ахиллес» хотел продолжить дело своего тестя и Дионисия и спасти западный эллинский мир. Ему почти удалось загнать римлян назад в Лаций, а в ходе стремительной военной кампании освободить всю Сицилию от власти Карфагена, но Лилибей ему не поддался. И снова западные греки продемонстрировали свое нежелание подчиняться дисциплине, которая могла бы их спасти. Пирру пришлось в конце концов отдать запад Риму и Карфагену; сам он был убит в Аргосе.

Так, не прилагая особых усилий, пуническое правительство обрело абсолютную власть над проливом, разделявшим на две части Средиземное море: карфагеняне владели Сицилией, Мальтой и Сардинией. Они имели в этих краях большой флот и по праву могли гордиться тем, что контролировали все связи между востоком и западом.

Значение этого достижения подчеркивала и ситуация в греко-азиатском регионе, которая, по-видимому, тоже складывалась благоприятно для Карфагена. После битвы при Ипсе (301 до н. э.) не осталось никакой надежды на восстановление империи Александра. После его смерти Египтом правил Птолемей I Сотер; в 305 году он принял титул царя. Позже он присоединил к своим владениям Кельскую Сирию (то есть Палестину и Финикию), а мощный флот позволял ему контролировать все Восточное Средиземноморье. Две другие великие эллинистические монархии укрепились лишь к 280 году до н. э., но в египетско-финикийском государстве продолжали существовать практически те же самые группировки, что и в первой половине века. Эти политические силы не могли не привлечь внимания Карфагена, особенно когда Лагиды попытались превратить военный милитаризм Александра в экономический милитаризм, который представлялся им более привлекательным.

Птолемей I проявил реальный интерес к делам Финикии и вскоре заменил аттические монеты, введенные Александром, на финикийские. Это еще более укрепило отношения между Карфагеном, Александрией и союзниками Александрии. Среди них был и Тарент – самый активный из городов Великой Греции. В пунических захоронениях этого времени находим вещи, привезенные из египетской столицы и из Италии. Для александрийского кладбища в Скиатби характерна черная керамика с металлическими украшениями; здесь же мы находим вазы из Гнафии, нилотические изделия с мишурой, а чуть позже – керамику типа кампанской А.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Карфаген - властитель Западного Средиземноморья

Новое сообщение ZHAN » 22 июл 2022, 14:45

Терракотовые статуэтки, импортированные или изготовленные на месте, потеряли свой застывший характер. Теперь их головы наклонены, вес тела перенесен на одну ногу, а одежда облегает тело. Появляются рифленые прически и новые модные серьги. Стекольщики стали изготавливать заколки, украшенные женскими головками с завитыми волосами или разноцветными масками с волосами, стянутыми в пучок.

По-видимому, бронзовые сосуды в этрусском стиле уже вышли из употребления; гончары стали теперь изготавливать вазы, имитирующие аттические. Они имели горлышко в виде трилистника и высокие S-образные ручки, которые в местах прикрепления украшались изображением женских головок, солдатских голов в шлемах и, в особенности, масками сатиров или символами богини Изиды с диском и рогами Хатор или атефской короной.

Вторжения Агафокла не лишили людей их богатств, и аристократы по-прежнему приказывали хоронить себя в мраморных саркофагах. Эти саркофаги относятся к тем же самым двум типам, которые были описаны выше, но стиль их немного изменился. Фигура покойного, как и прежде, облачалась в тунику с «эпитогой», но тело под ней уже приобрело формы, а одежда стала плотно их облегать. Фигуру женщины, снимающей свой шарф, Пьер Делатр с полным правом сравнивал с аттической погребальной статуей IV века до н. э. Мы не знаем, кого она изображает – Деметру ли, приветствующую почитательницу, или одну из этих почитательниц, явившуюся просить богиню о помощи.

Храмовые саркофаги, не украшенные изваяниями, тоже изменились – теперь их основания стали расписывать фресками. На одном из них мы видим крылатую сивиллу, похожую на тех, что изображались в Таренте. Сивилла с крыльями считалась стражем Мессинского пролива; ее хорошо знали и в Этрурии, и в Великой Греции. На другом саркофаге два персидских грифона смотрят друг на друга, застыв в геральдической позе, а их длинные хвосты напоминают завитки. По всему эллинистическому миру начала распространяться мода на гибридные фигуры. Но самыми интересными из саркофагов являются те, которые изготавливались в виде деревянных гробов, вроде тех, что были обнаружены в Абузире в Египте. Скульптор даже обозначил проемы между досками. Одна из панелей украшена бюстами, возвышающимися над кустами аканта, листья которого похожи на завитки; изображение, линии и цвет полностью скопированы с грекоегипетских оригиналов.

Искусство гравировки по бронзе и резьба по камню достигли наивысшего расцвета. Бритвы изготовлялись из высококачественной бронзы и имели очень элегантную форму. Рисунок сдержан и выполнен с большим мастерством. На стелах в тофете божественные эмблемы часто изображались внутри часовен. Часть этих часовен походила на те, что предназначались для погребальных обрядов, изображенных на тарентских сосудах конца IV века до н. э., а другие находились под влиянием александрийского стиля. На них мы видим фантастические рисунки, в которых большую роль играют завитки. Священные вазы изготавливались теперь в форме пестика, который обрамляли растительные завитки, выходящие из листьев аканта. Мы знаем, что одна из стел, украшенных подобным образом, была создана греком Арцестом, сыном Протарха. Однако этот стиль отличается сухостью и абстрактностью, а это говорит о том, что карфагеняне не очень уверенно чувствовали себя в мире эллинских фантазий.

Этим периодом датируется целая серия необычных стел, на которых изображены приносящие жертвы жрецы. На самой знаменитой из них виден жрец, держащий в руках ребенка, предназначенного для жертвы. Эта стела, вероятно, была посвящена человеку традиционных взглядов, не одобрявшему ослабления правил, которыми руководствовались последователи этой ужасной практики. Однако нет никаких сомнений в том, что это памятник конца IV века, ибо на голове жреца мы видим цилиндрическую шляпу, а на теле – прозрачное египетское платье. Эти детали в точности совпадают с изображенными на стеле Баалиатона, которая была найдена неподалеку от Тира и хранится теперь в Новой Карлсберглиптотеке музея в Копенгагене. Судя по стилю, в котором изображены черты Баалиатона, этот человек жил не ранее 300 года до н. э. Украшения на карфагенской стеле, очевидно, были выполнены в эллинском стиле – на фризах мы видим четвертные валики и завитки, розетка обрамлена дельфинами, символизирующими солнце, а основание украшено пальметтой. На другой стеле изображен жрец с бритой головой в египетском одеянии, украшенном символом Танит, который молится перед алтарем. В Лувре представлено третье изображение жреца – с бородой и покрывалом на голове, который льет жидкость в отверстие в гробнице.

Единственные боги, имена которых упоминаются в посвящениях, – это Баал Хаммон и Танит, но в тофетах также прославлялись и два менее значимых бога, подчиненные «господину» и «госпоже». Это Сакон, которого отождествляли с Гермесом, и еще один бог-министр, который начал возвышаться к концу III века до н. э. Он носил имя Шед; так звали старое ханаанское божество, которое давно уже отождествляли с Хором. Это был бог, который излечивал людей от болезней. Его имя превратилось в Шадрапу, что означало «Шед исцеляет». Рост популярности Шадрапы был связан главным образом с тем, что его ассоциировали с Дионисом, и под эгидой этого бога стало возможным проводить в Карфагене вакхические ритуалы. В конце IV века здесь начали появляться эмблемы Диониса, и мы часто встречаем изображение чаши с вином и листьев плюща. На одной из стел II века до н. э. рядом со знаком Танит была высечена виноградная гроздь, а на другой видим даже изображение танцующего сатира. Шадрапу изображали или в виде сокола Хора (его можно увидеть и на бритвах), или в виде сидящего на корточках ребенка, который укрощает скорпиона или змею (чаще всего Шеда просили защитить от змеиных укусов). По-видимому, с ним отождествляли и детей, принесенных в жертву.

Несмотря на большую популярность Танит, тофет был не единственным местом религиозного поклонения. Тирийские беженцы, спасавшиеся от Александра, должно быть, принесли с собой культ Мелгарта, хотя необычайный взлет популярности этого бога пришелся на период правления Баркидов, поскольку он считался покровителем прославленной семьи Гамилькара. Но уже тогда ему поклонялись как защитнику мертвых и как спасителю. Деяния Баркидов прославили и бога-воина, которого отождествляли с Марсом и Аресом. Однако точное финикийское имя этого бога нам неизвестно. Это вполне мог быть Хадад, которому обычно поклонялись как Баал Сафону. Длинная надпись III века до н. э. под названием «Тариф Марселя», получившая это имя потому, что в неизвестное нам время была привезена в этот город, описывает, какие жертвы должны приноситься в храме Баал Сафона. На склонах холма, который высится в северной части Карфагена, был построен храм Эшмуна (позже на этом месте римляне устроили свой театр). В Греции Эшмуна называли Асклепием. Еще одним местом поклонения был величественный храм Решефа, располагавшийся между гаванями и агорой. Бог был изображен здесь в виде Аполлона, позолоченную статую которого венчал шатер с позолоченной крышей. И наконец, самым значимым местом поклонения для карфагенян, пользовавшимся огромной популярностью, стала вершина холма Бордж-Джедид, где проводились сиракузские ритуалы Деметры и Коры, связанные с Плутоном.

Так Карфаген постепенно превращался в столицу Западного Средиземноморья в области культуры, религии, политики и экономики. Из всех народов, которые в тот или иной исторический период приходили с Востока, чтобы колонизировать Геспериды, только у финикийцев были шансы сдержать натиск автохтонных племен. Все зависело от того, смогут ли они привлечь представителей цивилизаций, которым угрожала гибель, на свою сторону. Это было большой проблемой; попытки решить ее породят мировую войну и определят более чем на тысячу лет судьбу народов Средиземноморья.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

1-я война Карфагена с Римом: 264–241 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 23 июл 2022, 15:53

История этого периода хорошо освещена в римской литературе и литературе союзников Рима. Конфликты Рима и Карфагена называют Пуническими войнами, однако вряд ли уместно использовать это название в работе по истории Карфагена. Поэтому мы будем называть их 1-й и 2-й войной Карфагена с Римом.

Предыстория конфликта

До 264 года до н. э. ничто, казалось, не предвещало и не оправдывало смертельную вражду двух государств, контролировавших Западное Средиземноморье. В течение последних 50 лет IV века до н. э. и в три первых десятилетия III Рим постепенно подчинил себе весь итальянский полуостров. Территория Рима была разделена на 35 «племен», примерно соответствовавших тому региону, который в новой истории принадлежал римской церкви. Эта территория протягивалась по диагонали через весь полуостров от Тирренского моря до Адриатического.

В нее входили: Лаций, Северная Кампанья и Южная Этрурия, горные районы Апеннин, где жили сабины и другие сабелийские племена, и, наконец, со стороны Адриатики – Пицениум с его иллирийским и галльским населением. Эти области составляли ядро республики, к которому можно добавить то, что не всегда корректно называют Итальянской конфедерацией. Это были этрусские, умбрийские, сабелийские и греческие города и племена, которые заключили с Римом свои собственные договоры, определявшие их статус.

По своей структуре Римская республика была похожа на Карфаген, территория которого делилась на «департаменты», где существовали союзные и более или менее автономные города. Разница заключалась в том, что Карфаген управлял еще и «колониальной империей». Первой и самой главной провинцией в ней была Сицилийская, занимавшая более двух третей этого острова, начиная с самого западного его мыса. Помимо Сицилии, было еще побережье Сардинии с многочисленными финикийскими городами, Балеарские острова и определенное число федеральных торговых точек и городов на африканском побережье Средиземного моря, а также Атлантические порты Марокко, Южной Испании и Португалии.

Хотя обе державы в своем политическом устройстве имели много общего, в экономическом отношении они сильно отличались.

Рим в значительной степени отставал от Карфагена в развитии своей экономики, полагаясь в основном на традиционные методы сельского хозяйства, основанного на семейной единице, и производя такое количество продукции, которое удовлетворяло только его потребности. Помимо доходов от земли, других доходов, кроме дани и военной добычи, у Рима не было. Он позволил своим кампанским союзникам реорганизовать, ради их собственной выгоды, промышленность и торговлю всего полуострова; у него не было военно-морского флота, о котором стоило бы говорить, и он только еще начал устанавливать дипломатические отношения с некоторыми греческими городами и царствами Восточного Средиземноморья.

Карфаген же, хотя и получал значительную долю в виде дани со своих материковых владений, большую часть своего дохода имел с морской торговли, а основной объем сельскохозяйственной продукции вывозил на экспорт.

И карфагеняне, и римляне не были заинтересованы в возрождении западных эллинских государств, ибо построили свое благополучие на обломках этих стран. В 270 году до и. э. умелыми действиями Гиерону удалось восстановить монархию, созданную в Сиракузах Агафоклом. Кроме того, существовала вероятность, что он сможет осуществить некоторые из грандиозных проектов своего предшественника. Действия Пирра потерпели крах только потому, что амбициозный царь Эпира не имел мощных баз на другом берегу Адриатики. Дело приняло бы совсем иной оборот, если бы, например, македонская монархия Антигонов возобновила военные действия. Сумела же она, благодаря талантливому царю Гонату, восстановить в 263–262 годах до н. э. свое господство в Греции!

Несмотря на то что римляне и карфагеняне отличались друг от друга темпераментом, между Римом и Карфагеном существовала долгая традиция дружеских отношений. Она уходила своими корнями в те времена, когда латинский город сбросил с себя власть этрусков и добился независимости. В ту пору (то есть в конце VI века до н. э.) Карфаген, как мы уже говорили, имел торговые концессии в этрусском городе Кере и в портовом городе Пирги, которые располагались совсем недалеко от Рима. Вне всякого сомнения, здесь было много пунических купцов, которые находились под защитой тефария Велиунаса, этрусского принца, поклонявшегося Астарте. Эти купцы, вероятно, посещали и соседние города, и первыми среди них были города в долине Тибра, которыми правили Тарквинии.

Карфагеняне были реалистами, свободными от предрассудков, и это помогло им сразу же получить прибыль от результатов революции 510 года до н. э., в ходе которой была свергнута тирренская династия, замененная властью латинской аристократии. Поэтому мы убеждены, что Полибий был прав, утверждая, что первый римско-пунический договор был заключен в первый же год консульской республики, то есть в 509 году до н. э. По-видимому, это было возобновление соглашения, подписанного карфагенянами с Тарквиниями в ту пору, когда последние управляли всей этрусской конфедерацией и имели верховенство над Лацием, которое по меньшей мере было почетным.

Узнав о том, что в Риме произошла революция, пунические лидеры попытались обратить это невыгодное положение себе во благо, чтобы не ослабла та система дипломатической взаимозависимости, которая была направлена против греческого верховенства на западе. Они предложили консулам возобновить договор, а поскольку им не хотелось обижать своих новых партнеров, они пообещали сохранить условия старого соглашения, хотя они ни в коей мере не соответствовали размерам новой республики.

Получив свободу, Рим не смог сохранить верховенство, которое его прежние этрусские владыки имели над всеми латинскими государствами. Однако, подобно всем только что созданным режимам, Рим не хотел отказываться ни от одной части своего наследства, доставшегося ему от прежнего правительства, какими бы скромными ни были его притязания. Поэтому по договору 509 года до и. э. Рим приписал себе территориальные владения, которые в реальности были закреплены за ним только через полтора столетия. Только непонимание этого факта, которое сбило с пути многих историков и специалистов по древней истории Рима, заставило их перенести дату заключения этого договора на более позднее время. Однако Полибий сообщает нам, что он был написан архаичной латынью, которую в те времена, когда он создавал свой труд, уже мало кто понимал! Одно это исключает всякую возможность заключения подобного договора в IV веке до н. э.

Более того, это соглашение уже не отвечало реальному положению дел, поэтому оно в течение довольно длительного времени оставалось пустым звуком. Рим был так сильно занят борьбой со своими ближайшими соседями, что не мог позволить себе роскошь участия в большой политике. С другой стороны, греческие победы разрушили «великий союз» персов, финикийцев и этрусков, а Карфаген, со своей стороны, между 480 и 409 годами до н. э. вынужден был удалиться в свои африканские владения, а потом бросить все свои силы на войну с Дионисием Сиракузским. А ведь именно в годы этой войны старый пуническо-этрусский союз стал сильнее прежнего. Если принять за истину мнение, высказанное мисс Сорди, то окажется, что Рим стал частью этой коалиции при посредничестве Кере. Так договор 509 года снова вошел в силу, а в 348 году появилась необходимость возобновить его, приспособив к новой ситуации.

Как показал Эймар, «второй договор» был всего лишь старым соглашением с внесенными в него поправками. Самым главным изменением стало появление статьи о том, что пунические пираты должны оказывать помощь Риму в борьбе с теми латинскими государствами, которые сохранили свою независимость. Захватив какой-нибудь город, входивший в состав такого государства, карфагеняне должны были отдавать римлянам все, что они не могли увезти с собой, включая женщин и детей, – они имели право оставлять себе только ту добычу, которую могли забрать с собой, включая пленников мужского пола. После этого в город прибывали римские колонисты, где они находили себе жен и слуг. Однако эта статья вряд ли применялась в действительности. Со своей стороны, римляне обещали не плавать вдоль берегов, которые контролировались Карфагеном (Северной Африки и Испании), и согласились на то, что их отношения с Сицилией и Сардинией будут проходить под строгим контролем Карфагена. Впрочем, римский флот был не слишком большим, и на подобные ограничения можно было не обращать внимания. Таким образом, договор давал Риму большие преимущества.

И эти преимущества почти сразу же были усилены. Пока Тимолеон громил войско Карфагена на Сицилии (341 до н. э.), римляне объединились с Капуей, образовав нечто вроде федерации, что дало им морскую и промышленную власть, которой не было у Лация (343 до н. э.). Благодаря этому им удалось победить Латинскую лигу, которая вынуждена была капитулировать в 335 году. Этот дипломатический успех стал первым шагом на пути развития римского владычества, но его непосредственным итогом стало втягивание Рима в войну против самнитов, которые привыкли считать Кампанью естественным дополнением к своим горам и тем местом, где нашло себе применение их многочисленное и очень воинственное население. Эта борьба продолжалась три десятилетия IV века; она решила судьбу всей Италии, разнообразные народы которой вынуждены были признать, что их независимость не перенесет независимости самнитов.

Особенно большая угроза нависла над этрусками, которые лишь в 311 году, когда было уже слишком поздно, догадались, что надо прийти на помощь самнитам, и были разгромлены вместе с ними. Вполне возможно, что этруски соблюдали нейтралитет частично, под влиянием Карфагена, который, должно быть, использовал все свои дипломатические возможности, чтобы предотвратить конфликт между двумя народами, бывшими его союзниками. Справедливость этой гипотезы доказывает тот факт, что, когда началась борьба между римлянами и этрусками, пуническо-тирренский союз был разорван.

В 307 году до н. э. этрусский флот пришел на помощь Сиракузам, осажденным карфагенянами. Таким образом, прежние друзья стали врагами, за что, несомненно, несет ответственность Карфаген, которому пришлось выбирать между двумя союзниками, с которыми он не мог больше поддерживать дружеских отношений. Со своим обычным практицизмом Карфаген предпочел дружить с более сильной партией, несмотря на тесные культурные и политические связи, которые, по словам Аристотеля, превратили тирренцев и финикийцев в граждан одной нации.

Одновременно римляне заявили о своем желании стать морской державой, создав морской дуумвират – то есть чиновников, которые должны были построить военно-морской флот. При таких условиях появилась необходимость заключения нового, усовершенствованного римско-пунического договора, который был подписан, если верить Ливию, в 306 году до н. э.

Пожертвовав своими старыми этрусскими союзниками, карфагеняне надеялись получить эффективную помощь римлян против греков, которые под предводительством Агафокла напали на них на африканской земле. Впрочем, легионы уже были на марше, пересекая опустошенный Самниум, чтобы вторгнуться на земли италийских эллинов. Последние прекрасно осознавали нависшую над ними опасность, и защитник, которого они для себя выбрали, Пирр из Эпира, сражался в Италии с римлянами. Он пытался удержать их в Центральной Италии, населенной крестьянами, а на Сицилии воевал с Карфагеном.

Договор, в который четыре раза вносились поправки, должен был доказать свою эффективность, но обе стороны, подписавшие его, вовсе не торопились его применять. Когда Пирр угрожал Риму, Карфаген ограничился демонстрацией своей военно-морской мощи, которая ни в коем случае не могла сдержать эпирца. Когда же Пирр обратил свое внимание на Сицилию, римляне, обрадовавшись, что избавились от этого бича, не сделали ничего, что могло бы помешать ему обрушиться на карфагенян. Более того, Карфаген вскоре подписал сепаратный мирный договор – а это было категорически запрещено в его соглашении с Римом – и даже снабдил Пирра судами, которые помогли ему пересечь Мессинский пролив и вернуться в Италию.

Оба партнера продемонстрировали свое вероломство, которое, вероятно, объяснялось тем, что интересы у них были разные. Это несогласие не ускользнуло от внимания Пирра, который, покидая Сицилию, воскликнул:
«Какое прекрасное поле для битвы мы оставляем Карфагену и Риму!»
Вряд ли римляне в это время уже подумывали о захвате Сицилии, две трети которой по-прежнему принадлежали Карфагену. Хелусс, написавший обширный труд по истории 1-й Пунической войны и начала римского господства, отрицает, что сенаторы сознательно стремились захватить этот остров. Он пишет, что конфликт разгорелся совершенно случайно, по пустякам, и перерос в полномасштабную войну только после того, как римляне осознали, что окружены военно-морскими базами своих врагов, от которых исходит постоянная угроза.

Однако другая историческая школа полагает, что завоевание Сицилии стало логическим следствием римско-кампанского договора 343 года. В отличие от всех других соглашений Рима с различными итальянскими государствами этот договор был действительно справедливым, поскольку отвечал интересам обеих сторон. Рим сохранил свое политическое превосходство, а Капуя получила более долгосрочные преимущества, и ее купцы и ремесленники обогатились за счет войн, которые погубили все другие крупные коммерческие и промышленные центры Италии. Уже в 289 году до н. э. римляне начали чеканить свои собственные деньги – тяжелые монеты, которые выглядели чересчур архаичными. Кампанцы же чеканили прекрасные серебряные монеты греческого типа от имени всей конфедерации. Их черная полированная керамика постепенно вытесняла сосуды Апулии и Тарента и распространялась по всему Западному Средиземноморью, по тем путям, по которым передвигались когда-то ловкие предприниматели Кампаньи, наводнившие рынки своим маслом и винами. Некоторые из них были даже приняты в римскую курию, в которую в те времена могли попасть только аристократы. Среди этих предпринимателей были Деции, которых позже легенды превратили в патриотов; вскоре за ними последовали Атилии, потомком которых был Регул. Другие капуанцы оставались дома, но женились на римских девушках: Аппий Клавдий Цекус (Слепой), правивший в конце III века, отдал свою дочь в жены аристократу из Капуи. Эти браки отвечали интересам обеих сторон: римские семьи порывали с патриархальными обычаями и принимали новый, менее строгий образ жизни; они начали модернизировать обработку земель в своих хозяйствах и даже подумывали о том, как увеличить свой доход, занявшись торговлей или промышленностью.

Естественно, что этим романизированным кампанцам или кампанизированным римлянам уже приходила в голову мысль, что неплохо было бы использовать мощь римских легионов в собственных интересах, простиравшихся далеко за пределы итальянского полуострова. Первым проводником этого обновленного курса стал Аппий Клавдий Цекус. Он отличался крайне широкими взглядами, и его враги утверждали, что боги ослепили его в наказание за то, что он «осовременил» культ Геркулеса, патроном которого он был. Этот великий человек, имевший пристрастие к демагогии, укрепил римско-кампанский союз, построив Аппиеву дорогу, по которой легионы двинулись на юг. К концу жизни он активно возражал против предложений Цинеаса, посла Пирра, который предложил римлянам мир при условии, что они уйдут в Центральную Италию. Близкое родство Аппия Клавдия Цекуса с Цинеасом – которого, по традиции, считают его младшим братом – сыграло решающую роль в развязывании войны на Сицилии.

В течение целого века этот крупный остров был желанной добычей для алчных осканских племен Южных Апеннин. Платон прожил в Сиракузах с 368 по 366 год и уже тогда предсказывал, что финикийцы и осканы однажды уничтожат сицилийский эллинизм. Сами греки призвали на Сицилию отряды итальянских наемников. Подобно кондотьерам Средних веков, эти авантюристы воспользовались первой же возможностью, чтобы вырезать жителей этого города, который после этого стал их оплотом. В первую половину IV века до н. э. такое случалось несколько раз, а в 289 году кровавая драма повторилась в более обширном масштабе. Отряд сабелийцев, состоявших на службе у Агафокла и называвших себя мамертинами (людьми Марса), сразу же после его смерти захватил город Мессину и основал там бандитское государство. Отсюда мамертины стали совершать опустошительные набеги на северо-восточную часть острова.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Причины первой войны Карфагена с Римом

Новое сообщение ZHAN » 24 июл 2022, 20:57

Между этими бандитами, явившимися с гор, и их более цивилизованными родственниками, осевшими на богатой Кампанской равнине, по-прежнему существовали тесные связи. За отрядами грабителей вскоре последовали капуанские купцы, которые приводили с собой римских соплеменников. В сенате существовала группа людей, которую возглавляли Клавдии, имевшая на острове свои интересы. Однако она играла очень важную роль в римских делах, посылая во время голода зерно для голодавших плебеев.

Впрочем, люди, которые верили, что будущее Рима связано с югом, имели в сенате сильных противников. Многие отцы нации полагали, что Рим должен расширять свои владения на севере, включив в них Этрурию, политический упадок и значительные богатства которой обещали стать легкой добычей. Самыми влиятельными среди этих людей были Фабии, чьи наследственные владения тянулись по правому берегу Тибра и чьи предки когда-то участвовали в эпической борьбе против народов Вейи и Кере.

Фабии, вероятно, были самыми выдающимися из всех патрицианских семей, и их политический вес был очень велик. В течение всех Пунических войн они выступали за проведение умеренной политики по отношению к африканской республике и с сочувствием относились к крупным землевладельцам Карфагена. Но именно в это время, в 265 году до н. э., произошел случай, который изгнал целое поколение Фабиев с политической арены.

В ту пору консулом был глава клана Фабий Гургес. В этом качестве он отвечал за организацию римских войск, которые были брошены на борьбу с крестьянами, возглавившими социальную революцию в этрусском городе Вольсинии. Эта военная операция отвечала политическим и социальным взглядам Фабиев. Она оказалась успешной, но стоила Гургесу жизни. Он был смертельно ранен одним из осажденных. По неизвестным причинам его сын (имя которого до нас не дошло) не играл в политике никакой роли. Только через восемнадцать лет Фабии снова возглавили Рим, и им удалось восстановить свое прежнее влияние только в следующем поколении, во время правления внука Гургеса, прозванного Кунктатором.

Закат власти Фабиев позволил Клавдиям добиться поддержки своей политики, которая привела к войне с Карфагеном.

Таким образом, не Карфаген начал войну, которая оказалась для него роковой: никто из его аристократов, даже среди воинствующего меньшинства, не думал о вторжении в Италию. Они могли бы найти более плодотворные и верные пути удовлетворения своих амбиций. В течение всей долгой войны карфагеняне придерживались чисто оборонительной тактики. Да, карфагенские пираты совершали успешные, но ограниченные набеги на итальянское побережье, но это только раздражало римлян, которые выделяли войска для устранения угрозы, нависшей над городами их союзников, а вовсе не над римскими городами.

Апатия, царившая в Карфагене, несомненно, стала одной из главных причин его поражения.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Ход войны до экспедиции Регула: 264–256 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 25 июл 2022, 12:39

До нас дошли лишь краткие сообщения о первой войне Рима с Карфагеном, поэтому современные историки освещают многие важные вопросы весьма туманно. В частности, очень трудно установить точную хронологию событий, поскольку римский календарь не всегда совпадает с астрономическим. Так, по расчетам немецкого историка Белоха, консулы в 264 году до н. э., Марк Фульвий Флакк и Аппий Клавдий Каудекс, заняли свои посты в июне, а второй из них высадился на Сицилии лишь весной 263 года. У этой теории очень много противников, а де Санктис ее полностью отвергал.

Рим и Карфаген поссорились из-за двух небольших народов. Мамертины, как мы уже говорили, были осканскими наемниками Агафокла, которые захватили Мессину и целую четверть века грабили греков.

В 270 году жители Сиракуз наконец обрели энергичного лидера, Гиерона. Он пошел войной на мамертинов и сумел запереть их в Мессине. Мамертины испугались, что их в конце концов призовут к ответу, и обратились за помощью к пуническому флоту, стоявшему у островов Липари. Карфагеняне, под предводительством адмирала Ганнона, без спроса оккупировали цитадель.

Мамертины вскоре возненавидели оккупантов и, вспомнив о своем итальянском происхождении и, несомненно, используя в качестве эмиссаров своих кузенов из Кампаньи, состоявших на службе у Рима, обратились за помощью к римскому гарнизону Региума, стоявшего на другом берегу Мессинского пролива. Так получилось, причем совсем не случайно, что командующий гарнизоном приходился родственником консулу Клавдию. Ему удалось захватить один из фортов Мессины вместе с его командиром, Ганноном, который купил себе свободу, пообещав вывести из города весь пунический гарнизон.

Когда он явился в Карфаген, совет Одной Сотни и Четырех обвинил его в государственной измене и велел распять. Он стал первым из генералов, которых казнили в ходе этой войны.

Консул Клавдий решил узаконить инициативу, проявленную его подчиненным и родственником. Он был верен семейной традиции и так часто выступал с предложением построить в Риме флот, достойный этого названия, что его прозвали Каудексом, что означает что-то вроде «корабельной шлюпки». Впрочем, ему очень долго пришлось доказывать сенату, который, несомненно, находился под влиянием Фабиев, правоту своих идей. Наконец, с помощью более или менее законных способов, предложение Клавдия было вынесено на суд народа. Мамертинов признали союзниками Рима, и на Сицилию были отправлены легионы, которым было велено их защитить.

В принципе римские войска были посланы для борьбы с единственным реальным противником мамертинов, Гиероном, который только что принял титул царя Сиракуз. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что Рим победить невозможно. Провоевав один год, Гиерон заключил с ним соглашение. Он вынужден был отказаться от значительной части своего царства, но и оставшейся ему хватило, чтобы мирно жить на его доходы целых пятьдесят лет. У Гиерона был роскошный дворец; он покровительствовал искусствам и литераторам (263 до н. э.).

Римлянам больше нечего было захватывать в этой части острова, и они обратили свое внимание на его пуническую часть. Сегеста была главным городом элимийцев, утверждавших, что они происходят от поселенцев, которые явились из Азии и состояли в родстве с троянскими предками римлян. Мамертины были по происхождению итальянцами и никогда не подчинялись Карфагену, но Сегеста стояла неподалеку от Палермо, в самом центре пунической колонии. Ее предательство привело к гибели пунической провинции, а тот факт, что римляне приняли Сегесту под свое управление, говорит о том, что у них не было особого желания сотрудничать с Карфагеном и делить с ним Сицилию.

Только теперь карфагеняне поняли, до чего довела их апатия. Они искренне верили в то, что Гиерон будет вечно воевать с римлянами, и надеялись, что оба противника истощат друг друга в борьбе и Карфаген сумеет этим воспользоваться. Но когда сиракузский царь подписал с Римом сепаратный мирный договор и все их надежды рухнули, старейшины неохотно дали согласие на войну с Римом и генерал по имени Ганнибал, сын Гиско, которого активно поддерживала аристократия, встал во главе наемников из Испании, Галлии и Лигурии. Это войско собралось в Агригентуме, который был вторым после Сиракуз городом Сицилии по своим размерам и входил в пунический альянс довольно длительное время.

А тем временем римляне доставили на Сицилию все имевшиеся у них войска, которыми командовали два консула (лето 262 года до н. э.), и осадили Агригентум. Осада продолжалась семь месяцев. В конце концов, разгромив пришедшую на помощь городу армию, римляне овладели Агригентумом, хотя Ганнибалу, сыну Гиско, удалось вывести из него почти всех своих солдат.

После поражения Карфагена многие сицилийские города перекинулись на сторону Рима. Карфагеняне поняли, что разбить римлян в открытой битве им не удастся. Поэтому они решили применить тактику, которая лучше всего подходила для того количества войск, которым они располагали, и заперлись в нескольких хорошо укрепленных крепостях. Карфагеняне были терпеливы, обладали инженерным талантом и многое переняли от греков. Кроме того, они разработали свои собственные секретные технологии. Фактически карфагеняне стали непревзойденными мастерами в искусстве осады, которое со времен Александра Македонского значительно усовершенствовалось. Они хорошо понимали, что римлянам до них далеко. И пока те истощали свои силы под стенами крепостей, пунические пираты совершали набеги на побережье Италии, а небольшие отряды партизан нападали на отдельные группы солдат и обозы с продовольствием, а также наказывали всех тех подданных Карфагена, которые перешли на сторону врага.

В целом эта тактика оказалась успешной. Благодаря ей в течение последующих пяти лет на Сицилии сохранялось сложившееся положение дел (261–256 до н. э.). Города Энна и Камарина, призвавшие римлян, вернулись в состав Пунического альянса. Карфагенские генералы обладали большим опытом и командовали своими войсками в течение нескольких лет, в то время как римские консулы обновлялись каждую весну и, по своей неопытности, часто совершали роковые ошибки.

Союзники итальянцев, сражавшиеся вместе с легионерами, имели свои причины для борьбы и зачастую не ведали о дисциплине. Этим воспользовался генерал по имени Гамилькар, которого древние путали с Гамилькаром Баркой, и в 259 году до н. э. одержал победу около Паропуса. В этой битве погибло 3 тысячи итальянцев. В том же году Гамилькар переселил жителей Эрикса в Дрепанум, превратив его в крепость, которую римлянам так и не удалось взять силой.

Тем не менее в это время Карфаген потерпел поражение, которое свело на нет все его победы. Римляне устали от пиратских рейдов и обдумывали, как им наладить снабжение своих войск. Наконец, в 260 году до н. э., они решили создать военно-морской флот, о необходимости которого целых 50 лет шли споры. В это время Клавдий Каудекс уже не был консулом, но его взгляды разделяли представители других благородных семей.

В 260 и 259 годах до н. э. консулами были два брата – сначала Гней, а потом Луций Корнелий Сципионы. Они принадлежали к семейству патрициев, которое было не менее талантливым, чем семейство Фабиев, а их отец, Сципион Барбат, прославился в ходе самнитских войн. Луций и Гней стали первыми представителями римского морского господства, которое вознесло на вершину славы их потомков. В XVIII веке в фамильном склепе Сципионов была обнаружена эпитафия, посвященная Луцию; в ней с гордостью говорится о его победах на Корсике и о захвате города Алерия, в котором сейчас ведет раскопки М. Джехассе. Тем не менее братья, по-видимому, были плохими тактиками: старший, Гней, попал в плен вместе с 17 судами и, чтобы выйти на свободу, вынужден был заплатить выкуп. Римский народ прозвал его «ослом».

К счастью, его соратник, консул Гай Дуилий – человек простого происхождения, спас честь и интересы Рима, разгромив в битве при Милах пунический флот, которым командовал Ганнибал, сын Гиско. Карфагеняне потеряли 50 галер и свой флагманский корабль – большое гребное судно с семью рядами гребцов, который они отбили у Пирра. Ганнибал, который потерпел поражение под Агригентумом, имел влиятельных друзей среди олигархов, и они спасли его от суда Одной Сотни и Четырех. Впрочем, некоторое время спустя, сражаясь на Сардинии, он был распят своими же собственными наемниками, которые устали от его бездарного командования.

Победа при Милах принесла Дуилию громкую славу. Его статую водрузили на вершине колонны, украшенной носами захваченных им судов, – это была первая ростральная колонна. Его заслуги отражены в эпитафии, которая дошла до нас, а Рим уже стал привыкать к культу вождя, который позже изменит его судьбу. На карфагенские суда римляне, по-видимому, перебросили мостики с железными крючьями, по которым прошли легионеры, захватившие эти галеры. Странно, что карфагеняне попались на такую простую уловку.

О создании римского флота ходили легенды, но их в основном придумывали для того, чтобы не раскрывать имена тех, кто на самом деле обеспечил Риму победу на море – а именно греков, живших в Южной Италии. Они-то и построили все галеры; греческие моряки служили на них матросами, а греческие капитаны ими управляли. Легенды, которые повествуют нам о том, как римляне из-за своего невежества в морском деле вынуждены были поднимать со дна корпуса потерпевших крушение судов и копировать их, а гребцов тренировать на песке, ничего не сообщают о греческих мастерах. Главная заслуга сената и в особенности римско-кампанских предпринимателей, которые получили огромную выгоду, заключалась в том, что они передали большие суммы денег в распоряжение верфей в Таренте. Это позволило Риму создать флот, который превзошел по своим размерам флоты самых могущественных наследников Александра Македонского. Сципион и Дуилий имели под своей командой 100 галер с пятью гребцами и 20 трирем, причем совершенно новых.

Впрочем, победа при Милах не привела к немедленному изменению хода войны. Карфаген обладал обширными ресурсами, которые помогли ему быстро восполнить потери, а война на Сицилии затянулась, превратившись в серию осад и стычек.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Экспедиция Регула

Новое сообщение ZHAN » 26 июл 2022, 15:43

Среди кампанских семей, принятых в римском сенате, самой главной в то время была семья Атилиев. В нее входили несколько ветвей: Калатини, Серрани, Регулы и т. д. Почти каждый год представитель той или иной семьи становился консулом. Таким образом, Атилии входили в состав самых прославленных благородных семей Рима, вместе с Корнелиями и Валериями. Естественно, что они представляли ту часть южных союзников Рима, которая больше других была заинтересована в завоевании Сицилии и уничтожении карфагенского флота, поскольку его корабли совершали нападения в основном на южные гавани.

Один из членов этого клана, Марк Атилий Регул, ставший консулом в 256 году до н. э., предложил смелый план, который мог бы положить конец войне. Он решил, следуя примеру Агафокла, перенести военные действия на берега Африки и захватить Карфаген или, по крайней мере, заставить его жителей капитулировать из-за страха за свою судьбу. Однако этот проект противоречил благоразумию римлян, и они его отвергли.

Тем не менее Регулу позволили создать мощную концентрацию войск в Экноме на юге Сицилии, к востоку от Агригентума, – около 40 тысяч солдат и 330 судов. Карфагеняне выслали против этой армады равный по силам флот под командованием двух генералов. Одного звали Ганнон; он был членом аристократической партии (это – тот самый Ганнон, который в 262 году безуспешно пытался спасти Агригентум), а другого – Гамилькар, который, по-видимому, принадлежал к менее консервативной фракции и прославился своей победой в Паропе (битва при Термах, 260 г. до н. э.).

Гамилькар предложил провести ловкий маневр, предвосхитивший маневр Ганнибала при Каннах: он отвел корабли, стоявшие в центре боевого порядка пунического флота, назад, надеясь заманить римский флот в ловушку и, после окружения, уничтожить. К сожалению, пунический флот не сумел сохранить боевой порядок, и после тяжелого боя, продолжавшегося целый день, римлянам удалось захватить и уничтожить более сотни карфагенских галер (ранней весной 256 года до н. э.). Теперь уже ничто не могло помешать римскому вторжению на берега Африки.

Несмотря на войну с Агафоклом, карфагеняне не сделали ничего, чтобы защитить свой город от нового вторжения и защитить богатую сельскую местность, окружавшую его, от опустошения. В Карфагене имелась только полиция, а городские магистраты были абсолютно некомпетентны и неопытны в военном деле. Поэтому Регул и его спутник Гией Манлий Вульсон сумели беспрепятственно высадиться на Кап-Боне, как до этого высадился Агафокл. Захватив крепость Клупею (теперь Келибия), они двинулись на северо-восток, не встречая серьезного сопротивления. По пути они опустошали местность, откуда в Карфаген поставляли мясо, масло и вино. Примерно в 6 милях от Келибии стоял небольшой городок, который в наши дни носит название Дар-эс-Сафи и в котором сейчас ведутся раскопки. Он был захвачен и сожжен, как и многие другие. Многочисленные пленники и ценная добыча вскоре обогатили консульскую армию.

Все это произошло летом 256 года до н. э. В начале зимы сенат отозвал Манлия Вульсона и большую часть флота, несомненно, опасаясь, что его погубят штормы, столь частые у этого опасного и незащищенного побережья. Впрочем, вполне вероятно, что определенную роль сыграла в этом и зависть, которую испытывали к Регулу многие сенаторы и которая привела к катастрофическим последствиям.

А тем временем карфагеняне готовились к обороне города. Они отозвали с Сицилии своего лучшего генерала – победоносного Гамилькара Паропосского, – и назначили его помощником Гасдрубала, сына Ганнона и Бостара. Тем не менее, имея всего 15 тысяч легионеров и 500 кавалеристов, Регул в начале 255 года одержал очень важную победу под стенами Адиса (позже названного Уфиной, а в наши дни известного как Оудна). Битва произошла на холмистой местности примерно в 40 милях юго-восточнее Карфагена.

Эта победа позволила Регулу занять Тунис и перерезать коммуникации, соединявшие карфагенский полуостров с внутренними районами. Ливийские крестьяне подняли восстание, а непокоренные нумидийцы опустошили регион, который не успели еще ограбить римляне. Карфаген наводнили толпы беженцев, искавших укрытия за его стенами, которые рассказывали ужасные истории. Продовольствие в столице подходило к концу, кроме того, возникла угроза эпидемий. Регул решил, что пришло время предложить условия сдачи, поскольку хорошо знал, что городские укрепления ему взять не удастся.

В Карфагене царило такое отчаяние, что горожане согласились на переговоры. Консул принял делегацию осажденных, демонстрируя им свое презрение, и выдвинул совершенно возмутительные условия. Он потребовал, чтобы карфагенские войска ушли не только с Сицилии, но и с Корсики и Сардинии, чтобы весь военный флот был разоружен и чтобы было заключено соглашение, по которому Карфаген становился вассалом Рима. Услышав эти условия, карфагенские парламентеры прекратили переговоры.

А тем временем пунические агенты отправились в Грецию и стали набирать там наемников. Обычно они старались не обращаться к эллинским кондотьерам, поскольку те запрашивали за свои услуги огромные суммы и имели опасные амбиции. Однако сейчас сложилась экстремальная ситуация, и карфагенянам надо было набрать солдат, способных противостоять римским легионерам. На наемническом рынке, располагавшемся на мысе Тенаре, агенты нашли авантюриста по имени Ксантипп. Это был спартанец, получивший великолепное образование в одной из военных школ своей страны. Они наняли этого спартанца в качестве военного советника. Он быстро реорганизовал войска Карфагена и объяснил генералам их ошибки. Главная проблема заключалась в том, что они сражались с врагом на холмистой местности, где подвижные легионы имели преимущество над тяжелыми фалангами гоплитов. Карфагенянам следовало устраивать битву на равнине, где они в полной мере могли использовать свое превосходство в кавалерии и пускать в ход слонов, которые в те времена играли ту же роль, какую в наши дни играют танки.

Регул, одержав несколько побед, преисполнился самомнения и допустил ошибку, вступив в сражение на местности, которую выбрал Ксантипп, вероятно на Тунисской равнине. Чтобы отразить атаку слонов, он сгруппировал своих солдат в плотную массу, лишив их возможности маневрировать. Это привело к катастрофе. Легионеры были окружены фалангой и кавалерией и растоптаны слонами; 2 тысячи римлян были убиты или захвачены в плен, вместе с самим консулом. О том, как Регул закончил свою жизнь, сохранились только легенды; Полибий об этом не сообщает ничего. Нам известно только то, что он умер в плену. Римские легенды донесли до нас рассказ об ужасных обстоятельствах его смерти; их можно понять, но, несмотря на то что карфагеняне вполне могли подвергнуть Регула пыткам, мы не можем полностью доверять римским рассказам.

Римское вторжение стало для Карфагена тяжелым ударом, несмотря на его трагический конец. Внутренняя безопасность зависящих от Карфагена земель была нарушена; среди ливийских крестьян распространился дух неповиновения, а непокорные племена решили, что теперь могут творить все что угодно. С экономической точки зрения потери были катастрофическими, и первой задачей пунического правительства стала реорганизация управления африканскими землями. Самый талантливый генерал, Гамилькар из Парона, завершил свою карьеру на посту военного губернатора Ливии, где с исключительной жестокостью расправлялся с мятежниками.

Тем не менее богатые землевладельцы считали, что он недостаточно суров, и старейшины организовали в своих рядах группу, объединенную общими интересами, которая вскоре навязала свои взгляды всей ассамблее в целом. Около 250 года эта группа обрела лидера в лице Ганнона II Великого, который был – или нам так кажется – потомком своего тезки, жившего в IV веке до н. э., о трагической судьбе которого мы уже рассказывали. Ганнон унаследовал от Гамилькара Паропосского пост верховного правителя африканских территорий и сделал все, что было в его власти, чтобы заставить Карфаген отказаться от военных и других предприятий за морями. Поэтому война велась довольно вяло, и наиболее воинственные ее участники были предоставлены самим себе.

Поражение Регула компенсировала в глазах римлян великая победа на Сицилии.

В 256 году консулы Атилий Калатин, вышедший из той же семьи, что и Регул, и Сципион Осел, вернувший себе популярность, сумели захватить Палермо, единственный крупный город на Сицилии, в котором большинство населения составляли карфагеняне и который поэтому был столицей пунической провинции. Во владении Карфагена остались лишь две крепости, стоявшие на самом крайнем западе острова, – Лилибей, которой командовал энергичный лидер по имени Гимилько, и Дрепанум, где стоял флот.

Лилибей был осажден римлянами, но стойко оборонялся, вдохновленный подвигами Ганнибала по прозвищу Родосский. Его легкому и быстроходному судну удалось скрыться от римской погони. Тем не менее контрнаступление, предпринятое в 251 году до н. э. в направлении Палермо, потерпело крах.

В 249 году Комития назначила консулом Публия Клавдия Пульхра (Красавца), который был сыном Аппия Клавдия Цекуса. Этот гордый и самонадеянный человек решил одним ударом завершить войну, начатую его семьей, уничтожив флот в Дрепануме. Однако пунические суда были гораздо более маневренными, чем римские, а их адмирал Адгербал был прекрасным тактиком. Карфагеняне одержали победу, захватив или уничтожив 96 римских галер вместе с их командами.

Это было самое крупное поражение, которое римляне понесли в ходе войны, и партия империалистов потеряла свою популярность.

К тому времени Фабии уже несколько лет занимались восстановлением своей сети политических союзов и формировали общественное мнение. Им удалось в ходе мощной пропагандистской кампании дискредитировать Клавдиев. Людям объясняли, что поражение в морском бою произошло из-за их непочтения к богам, о чем все хорошо знали. Разве Пульхр не утопил священных цыплят, которые предсказали его поражение?

В 247 году до н. э. консулом был избран Фабий Бутео, а в следующие два года консулами становились члены его семьи: это была великолепная месть со стороны семейства, которое не подпускали к высшим политическим должностям с 265 года!

А тем временем в Карфагене крупные землевладельцы старались избавиться от тех, кто призывал к войне до победного конца. В том же самом 247 году два талантливых генерала: Гимилько, защитник Лилибаея, и Адгербал, победивший в битве под Дрепанумом, были освобождены от своих должностей. Их сменил молодой офицер, Гамилькар Барка, который был полон энтузиазма, но имел под своей командой слишком мало сил. С другой стороны, Ганнон Великий, который сменил Гамилькара Паропосского (удалив тем самым еще одного сторонника продолжения войны), организовал крупный поход против племен Сахары и захватил, все в том же 247 году, город Тевесте, современную Тебессу.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Окончание первой войны

Новое сообщение ZHAN » 27 июл 2022, 13:12

Логическим продолжением всех этих событий должно было стать заключение мира, но переговоры, начавшиеся в 247 году, завершились только обменом пленных.

Поскольку стороны не смогли достичь соглашения, война продолжала вяло тянуться, причем с каждой стороны воевали войска конфедераций. Римские консулы больше уже не посещали Сицилию, предпочитая заниматься колонизацией Этрурии – традиционной задачей Фабиев.

В 247 году был основан город Альсий, а в 245 – Фрегена. В обеих странах люди, отвечавшие за финансы, отказались выделять деньги на строительство боевых кораблей. Казна Карфагена была пуста – вероятно, уже со времен вторжения Регула. Птолемей II Филадельф (умерший в 246 году) отказался выдать Карфагену ссуду. Этот умный правитель завязал тесные торговые связи с Финикией, а с 270 года – и с Римом. Но во время войны он не хотел помогать ни тому ни другому.

Монотонное течение событий с 247 по 241 год до н. э. нарушалось лишь происками Гамилькара Барки, который начал было устраивать морские набеги на побережье Италии, но вынужден был прекратить их из-за отсутствия денег или из-за того, что старейшины наложили на них запрет.

Наконец, в ответ на давление, которое враг оказывал на Лилибей и Дрепанум, Гамилькар закрепился в Эриксе, акрополь которого был посвящен восточной богине, почитаемой финикийцами под именем Астарта, а римлянами – под именем Венера. Из этого орлиного гнезда он совершал удачные рейды, помогавшие защищать обе эти крепости. Он кормил своих наемников продуктами, производимыми на месте, а в качестве платы выделял им долю в своей добыче.

Римско-кампанские капиталисты решили нанести последний решающий удар по карфагенянам и изгнать их с Сицилии. А поскольку ни сенат, ни народ им не верил, они испросили разрешения построить флот на свои собственные деньги, возместить которые можно будет после победы. Было сооружено двести галер с пятью гребцами, командовать которыми поручили Лутацию Катулу. Он был чужаком, который явился в Рим, как в свое время приехал Диулий. Встав во главе флота, консул сумел перехватить крупный конвой, который вез в Лилибей продукты и вооружение. Пуническим военным кораблям помешали тяжелые торговые суда, которые они сопровождали, а их капитанам было далеко до прежних морских волков. За двадцать лет войны погибло много опытных офицеров и матросов, а заменить их было некем.

Адмирал Ганнон не мог избежать поражения, однако расплачиваться ему пришлось на кресте. Потеряв свой флот, Карфаген вынужден был пойти на переговоры.

К счастью для него, Лутаций Катул, по-видимому, принадлежал к сторонникам Фабиана. Он предъявил требования, которые, по сравнению с требованиями Регул а, были довольно умеренными. Сицилию пришлось оставить. Гамилькару Барке выпала нелегкая задача представлять свое правительство на обсуждении условий перемирия, но ему удалось добиться, чтобы его люди и Гиско, командовавший гарнизоном в Лилибее, получили свободу и покинули Сицилию с воинскими почестями. Карфаген сохранил другие территориальные владения и политическую независимость, при условии что он вступит в союз с Римом и даст обещание никогда не нападать на Гиерона. Численность его сухопутных и морских сил не ограничивалась, но за 20 лет войны Карфаген обязался выплатить компенсацию в 2200 эвбейских таланов, что равняется 540 тысячам фунтов стерлингов.

Таким образом, война закончилась, и все испытали облегчение. На нее было израсходовано огромное количество материалов и продуктов; она тянулась дольше, чем все войны Александра Македонского и его преемников.

Рим одержал победу не только потому, что его армия была лучше, но, в значительной степени, благодаря экономической мощи Итальянской конфедерации, которая никогда не подвергалась серьезной угрозе со стороны врагов. Ее лидеры никак не проявили себя ни в политической, ни в военной сферах.

Карфаген же всегда имел отличных генералов, особенно во вторую половину войны. Но их талант и мужество свели на нет эгоизм, инерция и жестокость лидеров олигархии, которые лишь следовали за событиями, никак в них не участвуя. Они проигнорировали все возможности для организации дипломатической поддержки, из-за чего главные враги Рима, галлы и лигурийцы, жившие в долине реки По, так и остались безучастными свидетелями войны. А ведь они в любой момент были готовы выступить против Рима! Это правда, что карфагеняне посылали к ним агентов, которые вербовали наемников, но они ни разу не прислали послов, которые сумели бы доказать им, что в их же интересах атаковать легионы римлян с тыла! Не воспользовалась карфагенская олигархия и своими связями с греческими правителями, гораздо более тесными, чем с Римом.

В ходе войны правители Карфагена продемонстрировали полную неспособность мобилизовать свои войска сразу же после начала конфликта, а в 256 и 247 годах до н. э. не смогли извлечь никакой выгоды из разгрома римлян и попытаться изменить ситуацию во благо своей страны. Они поддерживали бездарных генералов и подвергали суровому наказанию тех, кому просто не повезло и за кем не было никакой вины.

И наконец, в экономическом плане правительство Карфагена не сумело мобилизовать столько ресурсов, сколько требовалось для достижения победы. Это объяснялось частично слабостью структуры пунической экономики, которая почти полностью зависела от дальних морских поставок, но в основном проистекала из чрезмерного пренебрежения, с которым власти относились к личным интересам подданных.

Таким образом, олигархический режим продемонстрировал незаинтересованность в защите страны и бездарность, несмотря на суровую дисциплину, которой должны были подчиняться граждане Карфагена. Тем не менее чувства патриотизма были очень сильны: они еще больше усилились под влиянием тревог, лишений и военных неудач.

Поэтому все понимали, что за поражением последует революция, которая должна была полностью обновить Карфаген.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Революция баркидов: 241–219 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 28 июл 2022, 08:45

Баркидскую революцию, которая началась сразу же после заключения мира с Лутацием, можно разделить на три этапа.

Во время первого над Карфагеном нависла угроза серьезного социального кризиса, который мог уничтожить не только правящий класс и всех тех, кто получал выгоду от существующего режима, но и колониальные владения западных финикийцев. Перед лицом этой угрозы «консерваторы» и сторонники «прогрессивной партии» сумели, позабыв о своих противоречиях, достичь согласия.

Но после того как угроза миновала, националисты, поддержанные народом (но не пролетариатом), взяли верх над олигархами и под руководством Гамилькара Барки провели преобразование государственных структур.

И наконец, на третьем этапе Гамилькар и его преемник Гасдрубал Старший завершили этот процесс, дополнив революцию внутреннюю революцией во внешней политике, которая позволила западным финикийцам отомстить за свое поражение в войне и обеспечила правящей партии прочную основу, которую не смогли бы разрушить никакие колебания внутренней политики.

Прежде чем подробно рассказать обо всех этих событиях, следует отметить, что революционные преобразования были вызваны не только теми условиями, которые сложились внутри пунического государства, вроде патриотического подъема, необходимости обновления устаревших институтов власти и действий выдающихся людей типа Гамилькара, но и общими тенденциями, существовавшими внутри всего эллинского мира, частью которого был Карфаген.

Социальный кризис, который мы называем войной наемников, был аналогом восстаний пролетариев и рабов III и II веков до н. э., которые бушевали в греко-восточном мире, а также на Сицилии и в Этрурии. Глубже всех проанализировал причины этих беспорядков Ростовцев: в странах, завоеванных македонцами, например в Египте, их главной причиной стала жестокая эксплуатация местного населения греческими колонистами, и конфликт разразился главным образом между эллинизированными городами и сельской местностью, которая осталась верна прежним традициям. В Греции и Западной Анатолии конфликт существовал внутри самих городов, как это было в Европе в XIX веке; развитие обширного рынка, сопровождавшееся техническим прогрессом и гибелью старых социальных устоев, привело к углублению пропасти между немногочисленным, но очень богатым верхним классом и крайне бедным, но очень воинственным пролетариатом.

В Карфагене наблюдались оба типа этих реакций, поскольку он был одновременно колониальным государством и крупным промышленным и торговым центром. Развитие Карфагена из олигархической республики в государство, которое было одновременно народным и авторитарным, происходило под руководством монарха, чья власть опиралась на армию и нижние классы горожан, напоминая развитие греческих народов. Такая же эволюция два века спустя охватит и Рим. Мы еще не раз упомянем о близком сходстве между баркидским государством и империей Августа.

Более того, социальные явления, которые мы изучаем, имеют много общего с теми, которые наблюдались в Европе и колониях европейских стран начиная с XIX века. И хотя не следует придавать слишком большое значение этому сходству, поскольку в античном мире не было ни механизированной промышленности, ни реального капитализма, ни каких-нибудь форм социализма, основанных на логически обоснованной теории, они делают эллинистический период особенно интересным для нас. Это было единственное время в античном мире, когда существовало нечто, напоминавшее борьбу классов, которая является характерной чертой современной истории.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Война наемников

Новое сообщение ZHAN » 29 июл 2022, 12:42

Вероятно, покажется странным, что этот хорошо известный эпизод мы называем социальным кризисом. Ему посвящен роман Густава Флобера «Саламбо», романтическая история которого конечно же излагается по версии Полибия. Именно он сообщает нам об этом событии и излагает его так, словно оно действительно относится к военной истории.

Карфагенянам пришлось подавить несколько бунтов наемников. Один из них чуть было не разразился в Лилибауме в 250 году до н. э., когда этот город находился в осаде и несколько галльских командиров планировали передать его в руки римлян. Однако их планы раскрыл греческий офицер по имени Алексон; они были разрушены благодаря дипломатическим талантам генерала Гимилько и его помощника Ганнибала, сына старого защитника Агригентума. Карфагеняне были не единственными, кто пострадал от неверности профессиональных вояк, как мы уже видели на примере захвата Мессины мамертинами.

Пуническое правительство предприняло решительные шаги, чтобы в будущем подобные инциденты больше не повторялись. Карфагеняне предпочитали нанимать солдат удачи в варварских странах Запада, таких как Иберия, Галлия и Лигурия, а не греческих кондотьеров. Варвары-наемники обходились гораздо дешевле. Более того, эти полудикари чувствовали себя не в своей тарелке в тех регионах, где им приходилось воевать; у них не хватало ума, чтобы устраивать заговоры, а поскольку они говорили на разных языках, солдаты из разных стран общаться между собой не могли. За офицерским составом этих войск очень пристально наблюдали. Из дикарей выходили только командиры самых низших рангов, да и тех выбирали среди ветеранов, которые были верны Карфагену по той простой причине, что любили свое дело. Офицерами всех других рангов были карфагеняне; они получали такое же образование, как и их коллеги из европейских армий, которые служили в войсках завоеванных стран. В войсках Карфагена были специалисты по Галлии, например Ганнибал, сын Ганнибала из Агригентума, и его знание Галлии помогло раскрыть заговор в Лилибее. Другие офицеры изучали ливийцев, иберов и лигурийцев.

Пуническое правительство было уверено в том, что подобная организация работает эффективно, и не обратило особого внимания на первые признаки недовольства, которые проявились в войсках, эвакуированных с Сицилии после подписания мира с Лутацием.

Гиско, опытный военачальник, отправлял наемников в Карфаген небольшими партиями и советовал как можно скорее распустить их по домам. Но сначала им нужно бы заплатить за службу, а казначеи республики, как и все консервативные министры финансов, любили экономить на оплате труда. Поэтому в городе скопились огромные массы уволенных со службы солдат, которые от скуки становились все более неуправляемыми. Вскоре они уже стали представлять опасность для горожан, и их отправили на ливийскую границу, в Сикку Венерию, которая сейчас называется Ле-Кеф. Она располагалась неподалеку от современной алжиро-тунисской границы и представляла собой изолированную крепость, окруженную независимыми ливийскими племенами. Городом командовал Ганнон Великий, который заверил, что заплатит им, но меньше того, что было обещано. Это обещание было встречено с негодованием, и взбунтовавшиеся наемники двинулись в сторону Карфагена. Они закрепились в Тунисе, как это сделали до них Агафокл и Регул. Правительство отправило к ним Гиско, который только что вернулся в Африку. Многие наемники, в особенности офицеры, искренне уважали своего старого военачальника и приняли его в качестве арбитра.

Но тут произошло событие, которое превратило простой бунт в самое настоящее восстание. Среди наемников было много «полугреков», как называл их Полибий. Это были в основном бывшие рабы, родившиеся и воспитанные в эллинистических странах, которым удалось бежать из тюрем Южной Италии и Сицилии. Они обладали знаниями и умом, которых не хватало варварам. Некоторые из них, например Спендий, выходец из Кампаньи, которого разыскивал хозяин для того, чтобы распять, горели настоящим революционным энтузиазмом. Эти наемники соединились с ливийцами, которых после демобилизации возглавил Мафо и которым не удалось бы избежать наказания со стороны карфагенян, если бы их дома не находились за границей.

Мафо и Спендий обработали солдат по всему лагерю; им удалось поднять их на мятеж против младших офицеров и сержантов, которые по-прежнему сохраняли верность Карфагену. Во время первого бунта несколько человек из их числа были убиты, а Гиско и его штаб захвачены в качестве заложников. Восстание Спендия и Мафо поддержал только отряд галльских преступников, которых, вместе с их лидером Автаритом, изгнали из родной страны за совершенные ими преступления. Они установили контакт с ливийскими крестьянами, что сильно ухудшило ситуацию, поскольку последние совсем недавно были жестоко наказаны за поддержку Регула. Ганнон потребовал тогда, чтобы они отдавали помещикам половину своего урожая. И к 20 тысячам наемников в тунисском лагере присоединилось 70 тысяч крепостных крестьян.
Изображение

Карфаген был бы взят восставшими, если бы консервативные правительства Рима и Сиракуз не осознали, чем им грозит это восстание, и не пришли бы к нему на помощь. Уже в 265 году до и. э. Рим играл роль «хранителя социального закона и порядка» – а это был год, когда разразилось восстание Вольских рабов. Ему еще несколько раз пришлось сыграть эту роль. И хотя сенат не хотел открыто вмешиваться в этот конфликт, он ответил отказом на просьбы восставших о помощи, запретил своим купцам торговать с ними и стал поощрять их заняться снабжением Карфагена. Гиерон предоставил в распоряжение пунического города много продовольствия и денег.

А тем временем восставшие полностью осадили город, который до этого был отрезан от внутренних районов материка оккупацией Туниса. После этого они решили овладеть Бизертой и Утикой.

Был призван Ганнон Великий, которому поручили дать отпор мятежникам. Именно благодаря его усилиям удалось собрать войско из горожан и прибывших в Карфаген иноземных наемников. К сожалению, его военные способности сильно уступали административным. Он участвовал в пограничных стычках с недисциплинированными ордами ливийцев, но, одержав победу в первой стычке со Спендием, осадившим Утику, с удивлением увидел, что его победа превратилась в поражение.
Изображение

Это вызвало недовольство низших классов Карфагена, которое привело к возвращению к власти Гамилькара Барки. Последний после заключения мира с Лутацием остался не у дел и не принимал участия в переговорах с наемниками. Гсел высказал предположение, что он был в опале. Но вполне возможно, что он ждал подходящего случая и не хотел, чтобы его имя связывали со скомпрометировавшей себя олигархической партией, назначившей Ганнона, которому благоволил Гиско, генералом. Несомненно, Гамилькар Барка надеялся подавить мятеж не только силой, но и переговорами и, вероятно, планировал с помощью войск захватить власть. Именно так он и стал действовать, когда его назначили главнокомандующим, подчинив ему Ганнона. И для того чтобы поднять боевой дух своей армии и напугать армию противника, он совершил выдающийся подвиг.

Утика находилась примерно в 25 милях от Карфагена, строго по прямой. Южную часть залива, в который впадает Медьера, пересекает подводная песчаная отмель, которая даже в наши дни в некоторых местах представляет собой непроходимое препятствие для судов. Гамилькар провел своих людей через эту длинную отмель, что стало неприятным сюрпризом для Спендия, а потом разгромил его с помощью тактического приема, который позже использовал Ганнибал в битве при Каннах. Было вырезано шесть тысяч восставших, а угроза блокады с моря исчезла раз и навсегда.

Утвердившись во власти, Гамилькар начал оказывать на мятежников мощное психологическое давление. Он принял в свое войско всех пленников, которые пожелали вступить в него, а остальных отослал домой. Этим он рассчитывал подорвать власть тех лидеров в стане мятежников, которые отличались экстремистскими взглядами, ибо знал, что некоторые младшие офицеры, пережившие первую резню, начали восстанавливать свое влияние на восставших.

Мафо и Спендий ответили на это террором: слабые были вырезаны, а Гиско и другие пленники жестоко замучены.

Гамилькару удалось добиться успеха только среди нумидийцев, традиционные вожди которых, вероятно, не хотели, чтобы их последователей ассоциировали с революционерами. Один из этих саидов, по имени Наварас, перешел на сторону Карфагена, и Гамилькар, в качестве вознаграждения, пообещал ему руку одной из своих дочерей. Тем не менее этот скромный успех не повлиял на течение войны, поскольку Утика, Бизерта и армия в Сардинии переметнулись на сторону врага.

Теперь единственной надеждой на спасение оставалась помощь Рима, и Рим отказался принять в свое подданство Сардинию, которая была предложена ему наемниками.

Если бы олигархи захотели отказаться от политики Гамилькара, у них нашлась бы масса аргументов в пользу этого. Консервативный генерал Ганнон решил вернуть себе власть, которая так и не была отобрана у него легальным путем, и разделить командование с Гамилькаром. И последнему, в самый разгар войны, пришлось провести первую из политических операций, которые приведут к падению режима аристократии и сделают его хозяином Карфагена.

Как мы уже видели, до сих пор правом назначать генералов пользовались только старейшины. Аристотелев анализ конституции Карфагена показал, что народ имел право вмешиваться только в том случае, если совет и царь не могли прийти к единому мнению. Полибий сообщает нам, что именно в этот момент одна из дочерей Гамилькара вышла замуж за царя Бомилькара. По-видимому, с тех пор этот царь стал союзником Гамилькара и наложил вето на назначение Ганнона генералом, одобренное старейшинами. Возникла необходимость обратиться к народу. Впрочем, какова бы ни была причина этого обращения, мы, благодаря Полибию, знаем, что было созвано Народное собрание, которое решило, что армия должна выбрать того генерала, который ей больше нравится. Это стало поистине революционным решением, в котором были заложены семена военной монархии, аналогичной той, что правила Востоком после завоевания его Александром Македонским. Что касается вакансии второго генерала, она должна была заполняться по желанию народа, а не по выбору старейшин, как это делалось раньше. Естественно, жертвой этого странного решения стал Ганнон; его место занял Ганнибал, сын Гамилькара Паропосского, который, вероятно, приходился Баркидам родственником.

Олигархи, как и следовало ожидать, отменили это решение, как совершенно незаконное, а Ганнон заявил, что был отстранен от командования силой.

К счастью, именно в это время была одержана большая победа, которая оправдала эти действия, граничившие с переворотом. Гамилькару удалось загнать армию Спендия и Автарита в ущелье Со, глубокую и узкую долину в центре Тунисского хребта. Руководители мятежа, преданные соратниками, были захвачены в плен и распяты, а солдаты – уничтожены.

Мафо, оставшийся в Тунисе со своими ливийцами, восстановил баланс сил с помощью удачной атаки, в ходе которой сумел захватить в плен нового генерала Ганнибала, которого, в свою очередь, распяли.

Но важнее всего оказалось то, что Рим посчитал новый порядок вещей в Карфагене враждебным для себя и полностью изменил свою политику. Комитии больше не поддерживали Фабиев; к власти вернулись Корнелии, Сципионы и Лентулы. Они рекомендовали проводить политику экспансии, причем сначала советовали захватить Корсику и Сардинию, которые члены этих семейств уже пытались завоевать в ходе 1-й Пунической войны. Таким образом, в 237 году до н. э. сенат принял «подарок», который восставшие наемники уже предлагали ему в прошлом году и от которого (от Сардинии) он тогда отказался. Это решение не привело к немедленному захвату островов, но оно продемонстрировало дурные намерения Рима.

Олигархическая партия Карфагена воспользовалась сложной ситуацией, в которой оказался Гамилькар, и аннулировала прежние конституционные решения. Государственный совет, который стал реальным правительством республики, был лишен большей части своих прерогатив. Они перешли к генералам. Этот совет стал оказывать давление на Барку, чтобы тот помирился с Ганноном и позволил ему возобновить командование войсками. Гамилькару пришлось уступить, но это, в свою очередь, сделало голосование армии против Ганнона незаконным. Оба соперника, для виду, помирились на публике, а потом завершили войну, разгромив Мафо, которого они отдали народу на растерзание.

Утика и Бизерта вынуждены были сдаться победителям, а ливийский народ подвергся жестокому наказанию и снова подчинился карфагенскому игу.

В конце первой фазы кризиса дело выглядело так, будто крупные землевладельцы одержали победу над социальным возмущением, а также над народом и националистическими группами Карфагена. Олигархи были так сильно уверены в своей полной победе, что попытались избавиться от Гамилькара, вызвав его на суд совета Одной Сотни и Четырех. Аппиан сообщает нам, что его обвинили даже в том, что война наемников разразилась из-за его плохо продуманных и поспешных обещаний!
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Гамилькар у власти

Новое сообщение ZHAN » 30 июл 2022, 12:53

Аристократию Карфагена погубила самоуверенность – она не сомневалась в прочности своей власти. Однако за несколько предыдущих лет в Карфагене выросла народная партия.

Война с Римом погубила военно-морской флот, привела к обнищанию горожан, и многие моряки и грузчики в порту остались без работы.

Мы можем получить представление о том, как усилилась конкуренция предприятий Кампаньи, изучив предметы, представленные в гробницах того периода. Среди них становилось все больше и больше итальянских товаров. Так что ремесленники и владельцы магазинов тоже нищали, а ведь они составляли большинство населения Карфагена!

Сначала люди боялись наемников, но не хотели снова оказаться под гнетом крупных землевладельцев, интересы и цели которых противоречили интересам простого народа. Поэтому народные массы объединились вокруг молодого человека по имени Гасдрубал, который, несомненно, был аристократического происхождения, но нам неизвестно, кем были его предки. Гамилькар Барка, избавившись от Ганнона, несомненно, получил от него помощь. Барка скрепил союз с Гасдрубалом, отдав ему в жены одну из своих дочерей.

В 238 году до н. э. Гасдрубал обратился к тестю за помощью. Он, вероятно, сумел добиться принятия закона, ограничивавшего власть Одной Сотни и Четырех, ибо с тех пор не было ни одного случая, чтобы этот ужасный трибунал осудил кого-нибудь из генералов. Люди потребовали вернуть им право самим выбирать военачальников: Ганнон был дискредитирован в ходе пропагандистской кампании и окончательно и бесповоротно отстранен от командования, а Гамилькар был официально объявлен единственным главнокомандующим в Африке. Ганнон же остался членом совета старейшин и многие годы был активным лидером непримиримой оппозиции, пока наконец не передал свой пост сыну.

Полибий сообщает нам, что во время 2-й Пунической войны граждане Карфагена имели больше политических прав, чем римляне. Во времена Аристотеля все было наоборот. Таким образом, в III веке до н. э. в Карфагене, должно быть, была проведена полная реорганизация пунических институтов в пользу народа. Эта реформа, вероятно, была осуществлена после войны с Римом, ибо мы знаем, что во время этой войны все аристократические институты сохранялись в неизменном виде.

Скорее всего, эта реформа пришлась на 237 год и, несомненно, привела к усилению власти Народного собрания и передаче исполнительной власти от постоянных комитетов, формируемых старейшинами, в руки магистратов, которые избирались собранием ежегодно. Именно тогда два суффета, которые в будущем стали избираться народом, сделались истинными гражданскими лидерами пунической республики. Когда определяли их статус, за образец, вероятно, взяли римских консулов, но суффеты никогда не командовали армиями и больше напоминали преторов, чьи функции были преимущественно судейскими.

Гамилькар хорошо знал о непостоянстве жителей Карфагена и позаботился о том, чтобы не попасть от них в полную зависимость. Более того, для проведения в жизнь своих планов ему нужна была непрерывность власти, которую ежегодно сменяемые магистраты обеспечить ему не могли. И наконец, он был солдатом, а не политиком. По этим причинам конституционные реформы стали только первым этапом баркидской революции. Во время второго этапа Гамилькар планировал создать за пределами Африки военное государство, в котором он стал бы единственным правителем.

Создание такого государства было необходимо и для подготовки новой войны с Римом. Ведь даже если бы Гамилькар сумел забыть о своей ненависти к Латинской республике, римляне бы ему сразу об этом напомнили. Как только в Африке воцарился мир, Барка получил разрешение послать на Сардинию экспедиционный корпус. Договор с Лутацием делал эту операцию совершенно законной. Рим еще не успел захватить этот остров, который покинули восставшие наемники, обратившиеся к нему за помощью. Магистраты финикийских городов продолжали исполнять свои обязанности, а вожди сардинских племен, живших в глубине острова, по-прежнему правили своими народами и оставались сторонниками Карфагена.

Тем не менее римский сенат, не доверяя Гамилькару, воспринял его действия как агрессию и, недолго думая, объявил Карфагену войну. О военных действиях не могло быть и речи: Гамилькар вынужден был отказаться ото всех своих прав на Сардинию; более того, ему пришлось согласиться на выплату 1200 талантов в добавление к тем суммам, которые были согласованы в 241 году до н. э.

Действия Рима, вероятно, были самыми циничными с момента начала его завоевательных войн, и их с возмущением восприняли везде, вплоть до Греции. Нет нужды описывать гнев карфагенцев. В людях вспыхнула жажда мести, о которой Гамилькар мечтал с момента Эрикса. Патриотический подъем сопровождался мистическим кризисом. Он произошел во время знаменитого жертвоприношения Баал Шамину, когда маленький Ганнибал, которому было тогда всего девять лет, поклялся в вечной ненависти к Риму. Рассказ об этой драматической церемонии дошел до нас в нескольких источниках, которые описывают примерно одну и ту же картину, а это свидетельствует о том, что так на самом деле и было. Нашими источниками являются труды Полибия, Корнелия Непота, Валерия Максима и Силия Италика.

Эта впечатляющая церемония освятила начало великого предприятия Гамилькара, которому он отдал последние годы своей жизни. Стремясь возродить величие Карфагена и одновременно отомстить за его поражения, он решил снова обратиться за помощью к Испании, которая первой привлекла внимание тирийцев к Западу и позволила им закрепиться в Африке. Более восьми веков финикийцы эксплуатировали природные и людские ресурсы Иберийского полуострова. Тем не менее они, по сравнению с другими странами Античности, оказались такими богатыми, что казались еще совсем нетронутыми.

Мы уже продемонстрировали и, в отличие от древних и современных историков, сумели доказать, что карфагенянам так никогда и не удалось добиться полного контроля над этими ресурсами. Они сумели подчинить себе только колонии Тира на южном побережье Иберии – древний Гадес, Абдеру, Секси и Малагу. Тартессианцы, жившие на побережье Альборанского моря, вступили в контакт с финикийцами и переняли их язык и образ жизни, хотя те и отличались от господствовавших в Африке. Созданная ими коалиция оказалась достаточно сильной, чтобы вытеснить греков назад в Каталонию. Когда-то они пытались создать свои торговые поселения на восточных берегах Иберийского полуострова. Греки жили теперь лишь в Эмпории и Роде, под пристальным наблюдением враждебных им племен.

В IV веке Карфаген, по-видимому, совершал опустошительные набеги на внутренние районы Испании; порой ему удавалось заставить владельцев горных рудников отдавать ему большую долю добытой руды, право на экспорт которой принадлежало Карфагену. Но ему так и не удалось полностью подчинить себе иберов, и, пока подобный тип протектората был выгоден Карфагену, он не ощущал необходимости устанавливать над этими племенами прямой административный контроль, подобный тому, который был установлен в Африке.

Гамилькара не удовлетворяло положение дел, которое его предки считали вполне приемлемым. В его планах, несомненно, эксплуатации минеральных ресурсов Испании отводилась очень важная роль, ибо она должна была обеспечить его средствами для выплаты контрибуции, которую требовали жадные римляне. Это должно было разрушить все планы итальянских купцов, которые надеялись, обескровив Карфаген, нанести его экономике сокрушительный удар. Доходы от рудников должны были также покрыть расходы на строительство нового флота и осадных машин, а если распределить это богатство с умом, то оно должно было укрепить власть баркидской партии. И наконец, испанское золото и серебро поможет Карфагену купить себе союзников по всему миру и изолировать Рим. Союзниками могут стать независимые народы Африки, кельтского мира, Греции и Востока и даже Италии.

Сто лет назад Филипп Македонский продемонстрировал всему миру, как далеко могут завести человека амбиции, если они опираются на неистощимые запасы денег.

Но, чтобы получить необходимое количество ресурсов, десятой части испанского производства металлов было совсем недостаточно. Их добычу надо поставить под строгий контроль и внедрить более совершенные технологии, вроде тех, что создали македонцы на своих рудниках в окрестностях Филиппи, а также Птолемеи в Египте. Этого можно будет достичь только после завоевания Андалузской равнины и окружавших ее гор, а также путем создания передовых постов в Эстремадуре и Ламанчи, чтобы помешать кельтским и кельтиберийским племенам Месеты совершать набеги на районы рудников.

Однако, по замыслу Гамилькара, не только Испания, в случае новой войны, должна была спасти Карфаген от обнищания, из-за которого он вынужден был заключить мир с Лутацием. Он хотел, в первую очередь, создать необходимую политическую и военную власть, которая позволила бы ему в подходящее для него время осуществить свои планы, не опасаясь Рима или политических неурядиц у себя дома, где демократический режим мог быть уничтожен олигархической реакцией. Единственным способом достижения необходимой ему стабильности было обретение независимости путем создания колониальной военной монархии, вроде тех, что появились в восточной части Средиземноморья после смерти Александра Македонского. Эти монархии основывались на мощи и доктрине лидерства, с помощью которых авантюрист, ставший во главе преданной ему армии, мог использовать для своих нужд труд подвластных ему народов. Но сначала их надо было завоевать.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Завоевание Испании

Новое сообщение ZHAN » 31 июл 2022, 15:53

Испания лучше всего подходила для его замыслов. Эта страна располагалась достаточно далеко от Рима, чтобы сенат проявил к ней интерес, поэтому, в случае возникновения здесь нового государства, Рим не ощутит угрозы для себя. По той же самой причине карфагенским врагам Баркидов будет трудно контролировать законность их действий, и даже если их возмутят какие-нибудь нарушения, людей вряд ли встревожат события, происходящие далеко от дома.

Более того, оба народа, составлявшие большинство населения Испании, иберы и кельты, давно уже создали у себя традиции войны и приключений. Эти народы уже привыкли жить в обществе, а их этика и религия прославляла превыше всего храбрость и верность воинов по отношению к своему вождю. Эта верность подкреплялась мистическими ритуалами, которые внушали воинам, принимавшим в них участие, мысль о том, что лучше погибнуть вместе с вождем, чем обесчестить себя. Обучив этих головорезов, исполненных рыцарского духа, военному делу и дисциплине, можно было превратить их в непобедимых бойцов. Так армия Баркидов сохранит свой профессионализм, которым она всегда славилась, и будет воевать из чувства преданности вождю, а не патриотизма, что избавит ее от той нестабильности, которая так сильно проявилась во время наемнической войны.
Изображение

Гамилькар уже проделал большую работу на пути реализации своих амбиций, когда, в ходе этой войны, призвал народ Карфагена рассудить его спор с Ганноном Великим. После этого армия стала сама выбирать генералов, предоставив гражданским властям право ратифицировать этот выбор. Подобный режим мог очень легко превратиться в военную анархию, как это происходило, время от времени, в Римской и Османской империях. Однако существовали психологические факторы, которые мешали этому. Они состояли в специфической комбинации популярных в эллинском мире идей с чисто финикийскими традициями.

Великие войны IV века до и. э. отдали судьбу цивилизованного мира в руки солдат удачи, которые бросали свои дома и семьи и поклонялись одному богу (или скорее богине) – Фортуне (Тихе у греков). Естественно, большинство из них не считало удачу случайной, а верило, что некие мистические законы даровали ее одним и отнимали у других. Те командиры, которым она улыбалась, привлекали к себе самые лучшие войска и благодаря им приобретали богатства и царства, созданные мечом. Уцелевшие правители стран, которые сопротивлялись преемникам Александра, стремились придать своему правлению хотя бы видимость стабильности, и преобразовывали простые суеверия в некоторое подобие теологии, которая должна была придать законность их успехам. Они в полной мере использовали увлечение людей мистическими религиями, в которых искали утешения тысячи невинных жертв жестокого времени. Многим царям удавалось убедить своих солдат и подданных в том, что они правят по божественному соизволению. Удача дала им корону, исполняя волю провидения, которое правит миром, и некоторых связанных с ним божеств. После их смерти та же самая Фортуна переходила по наследству к их законным преемникам.

Так родилась династическая религия, которая в течение двух или трех веков создавала ощущение непрерывности власти. Эта власть передавалась четко установленным путем в монархиях, возникших после распада Македонской империи.

Гамилькар Барка и его преемники перенесли эти идеи в Пунический мир и приспособили их к национальной религии.

Баркиды, вероятно, принадлежали к старой карфагенской аристократии, в состав которой входили потомки первых кланов. Они ревниво охраняли религиозные традиции метрополии, о чем свидетельствуют слова клятвы, которую принес в 216 году Ганнибал, вступая в союз с Филиппом V, царем Македонии. Пантеон, к которому потом обращался Ганнибал, был не городским пантеоном, а его собственным или скорее пантеоном его предков. Главным в нем был Баал Шамин, повелитель небес, которого греки звали Зевсом и которого в Карфагене заменил Баал Хаммон. Лидером второй божественной триады был Геракл или Мелгарт, «Царь города», Господин Тира, которого в Карфагене теоретически очень уважали, но чьи храмы навещали довольно редко. Об этом сообщает нам Диодор, подчеркивая, что имя Мелгарта и его изображения встречаются на пунических памятниках довольно редко.

Баал Шамин и Мелгарт были главными богами Баркидов. Первому из них принес жертвы Гамилькар, отправляясь в Испанию. Именно тогда Ганнибал поклялся в вечной ненависти к римлянам. Накануне сражений повелитель небес являлся к Ганнибалу во сне и обещал ему помощь. Что касается Мелгарта, повелителя святилища в Гадесе, то он считался покровителем всего Иберийского полуострова и в этом качестве был особенно полезен завоевателям Испании.

Баркиды начали собирать бойцов в семейном пантеоне, давая понять, что им покровительствуют боги. Потом они, не колеблясь, пошли дальше: на монетах, которые Ганнибал чеканил в Картахене, он и его отец отождествлялись с Гераклом-Мелгартом; рядом с изображениями их голов, увенчанных лавровыми венками, красовалась и палица Геракла.

Отождествление живых людей с богами было невиданным явлением в семитской религии. Самое большее, на что осмеливались карфагеняне, – это обожествлять кое-кого из своих умерших, особенно тех, кто добровольно покончил с жизнью, принеся в жертву себя самого или тех, кто его заменил. С другой стороны, греческие цари постоянно отождествляли себя с богами, особенно с Гераклом. Таким образом, Баркиды полностью изменили старый культ Тира, желая, чтобы он соответствовал целям их политики. Вероятно, именно они установили в священном храме Гадеса (этой святая святых, где нет других идолов языческого культа) статуи Геракла в греческом стиле и Александра Великого, который заявлял, что его предком был Геракл. И их совершенно не волновало, что Тир был уничтожен именно Александром!

После того как солдаты подверглись обработке политической и религиозной пропагандой, Баркиды решили, что теперь можно не сомневаться, что они все время будут голосовать за одного из родственников Гамилькара. И вправду, сначала войска избрали своим вождем его зятя Гасдрубала, а после его смерти – Ганнибала.

Однако захваченная Испания не стала для Карфагена новой провинцией, которая могла бы заменить утерянные Сицилию и Сардинию. На самом деле это было новое независимое государство, которым полностью и безраздельно управляли Гамилькар Барка и его преемники. Мы полагаем, что он планировал это с самого начала. Однако Баркиды добились безраздельной власти не сразу, а лишь после того, как это новое государство окрепло.

В течение девяти лет, проведенных Гамилькаром в Испании, времени на воплощение в жизнь своих политических планов у него так и не появилось. Ему пришлось постоянно воевать с коренным населением, которое никак не хотело признавать его власть, и в ходе этой борьбы он был убит. Сначала он высадился в Гадесе и создал здесь свою штаб-квартиру. И хотя город сохранил свою автономию, он стал прекрасной базой, откуда можно было вести завоевания долины Гвадалквивира – первой цели Гамилькара. Эту долину населяли турдетанцы, которые представляли собой западную ветвь древнего тартесского народа, разгромленного двумя веками ранее. Они не оказывали особого сопротивления, поскольку, очевидно, уже находились под сильным влиянием финикийской пропаганды и к тому же не отличались особой воинственностью. В любом случае с 235 года до н. э. Гамилькар контролировал все рудники, расположенные в горах, которые окружали верхнюю долину реки.

Именно тогда в Гадесе и начали чеканить серебряную монету, которая своим высоким качеством сильно превосходила убогие деньги, выпускавшиеся Карфагеном в конце войны наемников. Все серебро, которое добывали в рудниках Испании, делилось на три части: одна отправлялась в Карфаген, вторая отдавалась в распоряжение магистрата Гадеса в благодарность за его помощь, а из третьей Гамилькар чеканил свою собственную монету, что свидетельствовало о его стремлении к независимости.

Турдетанцы очень быстро достигли соглашения с Карфагеном, но кельтиберийские племена, занимавшие Месету, никак на это не шли. Они ни в какую не хотели смириться с мыслью, что соседи, которых они всегда грабили, попали под власть пришельцев, заставивших уважать себя. Вожди по имени Истолатий и Индорт напали на новое государство. Они были разбиты, а Индорт попал в руки Гамилькара. Карфагеняне долго его пытали, выкололи ему глаза и в конце концов распяли. Это было сделано для того, чтобы показать непокорным, что Гамилькар собирается установить свои законы и порядки во всей стране, используя все имеющиеся у него средства, ибо, по словам Страбона, наладить цивилизованную жизнь в Испании было невозможно из-за грабителей, вероломства и наглости вождей небольших племен.

В том же самом 235 году до н. э. на Сардинии вспыхнуло восстание против римлян. Византийский историк Зонарас пишет, итальянским купцам, находившимся в это время в Карфагене, не давали торговать, что вполне вероятно. Как мы уже видели, африканский рынок заполнили товары кампанских предприятий, поскольку договор с Лутацием отменил все протекционистские запреты, существовавшие ранее. Кампанские купцы были крайне непопулярны. Рим, однако, занял непримиримую позицию, поскольку консулом в это время был Атилий. Карфагенским магистратам снова пригрозили войной, но они принесли свои искренние извинения, которые были приняты. Скорее всего, вести себя благоразумно посоветовал им Гамилькар, поскольку новая война с Римом грозила разрушить все его планы.

В течение нескольких последующих лет Гамилькар обратил внимание на районы, лежавшие восточнее Гибралтарского пролива. На восток от Альборанского побережья располагались старые колонии Тира: Секси, Абдера и Малага. Они были ровесниками Карфагена и населены финикизированными тартессианами, которых римляне называли Бастуло-Фини. Другой народ того же происхождения, бастетанцы или мастианцы, управляли территорией, тянувшейся до самой Мурсии. Они не оказали особого сопротивления войскам Гамилькара, как и их северные соседи, дейтаны.

Таким образом, пуническая армия дошла до границы иберов, большого народа, населявшего все Средиземноморское побережье полуострова, от Аликанте до Пиренеев и далее, до самого устья реки Эро. Они, вероятно, приходились близкими родственниками тартессианам, но были более гордыми и воинственными. Южные племена иберов, по-видимому, обладали сильно развитым артистическим чувством, которое помогло им создать прекрасные скульптуры и керамические изделия по греческим образцам, но отличающемся особой оригинальностью и красотой. В этом отношении они были гораздо одареннее карфагенян, и мы можем только сожалеть о том, что последние погубили культуру, достигшую в III веке до н. э. своего расцвета.

Наступление пунической армии, столкнувшись со столь грозным противником, сильно замедлилось, но Гамилькару все-таки удалось занять Кабо-де-ла-Ньяо. В горной стране в глубине полуострова располагались многочисленные иберийские города. В 231 году Гамилькар перенес свою ставку в город Акра Левка, или Белый Мыс. Ученые полагают, что он стоял в Альбуферете, очень близко от Аликанте, где испанские археологи раскопали крайне важные иберийские кладбища, содержащие огромное количество пунических предметов. Перенос ставки должен был успокоить обидчивых жителей Гадеса, а также продемонстрировать, что Гамилькар намеревается продвигаться дальше на север, вероятно до иберийской границы.

Эти действия не замедлили возбудить тревогу у греков Каталонии. Сами они ничего не могли предпринять, но привлекли внимание Рима к тому, что происходит, используя своих марсельских соотечественников в качестве посредников. Сенат отправил в Испанию группу людей, которые должны были увидеть все своими собственными глазами. Гамилькар встретил их тепло, провел по рудникам и объяснил, что его единственная цель – доставить Карфагену средства для выплаты контрибуции. Отцы вернулись в Рим, удовлетворенные этим.

До этого карфагенянам удалось покорить лишь побережье. После создания ставки в Акра Левке Гамилькар решил пойти войной на могущественные племена внутри Иберийского полуострова, с которыми он уже вступил в контакт во время своего набега на Индорта. Он пошел вдоль реки Хукар вглубь, а его зять Гасдрубал напал на них с юга. Небольшой армии Гамилькара противостояла вся масса оретанских кельтиберов, которые господствовали в Ламанче. Карфагенянам пришлось отступить, но, когда они переправлялись через Хукар, на них внезапно напали враги. Гамилькар утонул в реке (229 до н. э.).
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Гасдрубал: 229–222 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 01 авг 2022, 14:40

Эта катастрофа не погубила предприятие Гамилькара, а, наоборот, продемонстрировала всем, как хорошо была обоснована и эффективна вся созданная им организация. Два его сына, Ганнибал и Гасдрубал Младший, были еще слишком малы, чтобы наследовать ему. Поэтому армия избрала вождем их зятя, Гасдрубала Старшего. Он был адмиралом флота и вторым лицом в Испании. Народ Карфагена безо всяких возражений одобрил этот выбор.

Следует напомнить, что Гасдрубал начал свою карьеру как политик. И хотя он с успехом командовал в Испании, у него был менее воинственный темперамент, чем у Баркидов. В течение семи лет своего правления он занимался в основном организацией Испанского государства, обеспечив его автономию и создав там настоящую монархию, которой при Гамилькаре не было.

Не удовлетворившись тем, что к власти он пришел через выборы, проведенные в армии, он созвал всех иберийских вождей и добился их согласия на то, что он станет главнокомандующим всей нации. Следуя примеру Александра Великого, который женился на персидской царевне, Гасдрубал взял себе в жены дочь мелкого испанского правителя.

Самым значительным его поступком стало основание новой столицы, которой он дал название Карфаген (современная Картахена). Это граничило с богохульством, поскольку свидетельствовало о намерении Гасдрубала перенести столицу Восточной Финикии в Испанию. В новом городе он выстроил себе дворец, очень похожий на дворцы восточных владык. Более того, Гасдрубал не стеснялся носить корону и чеканить монету со своими знаками отличия. Гасдрубал стал первым карфагенянином, изображение которого появилось на монетах, ибо это была привилегия царей, которую Гамилькар так и не решился присвоить себе.

Можно себе представить, как все эти нововведения восприняли консерваторы в Карфагене! Латинский историк Фабий Пиктор был уверен, что Гасдрубал хотел, чтобы его признали царем Африки, и что, не сумев добиться этого, он правил Испанией, не обращая никакого внимания на инструкции, присылаемые из метрополии. В этом заявлении имеется зерно правды: Испанское царство вело себя все более и более независимо.

Тем не менее Испания была колониальным государством, коренное население которого подвергалось жесткой эксплуатации и насилию. Все органы власти находились в руках карфагенян. Суверену помогал совет, в состав которого входило несколько членов карфагенского Государственного совета, несколько старейшин и генералы. Вожди коренных народов обязаны были не только платить дань, но и посылать своих детей, а иногда и жен в новый Карфаген в качестве заложников.

Более того, за жителями пристально наблюдала секретная полиция, и тот, кого подозревали в неповиновении, находился под постоянной угрозой убийства либо исчезал или умирал в страшных мучениях, подвергаясь жестоким пыткам. Такая судьба постигла кельтского принца из долины Тагуса. Позже он был отомщен – один из его приближенных убил Гасдрубала. С людьми более скромного происхождения обращались не лучше, и у нас есть все основания полагать, что большое число крестьян было закрепощено, а горняки добывали руду в крайне тяжелых условиях.

Надо признать, что владычество Баркидов привело к упадку блестящей иберской цивилизации, последний удар по которой нанесли римляне.

Греки, жившие в Эмпории, снова привлекли внимание римлян к тому, что происходит в Испании, и римский сенат так поразила мощь армии Гасдрубала, что в 226 году до н. э. он вынужден был заключить с ним мир, чтобы ограничить его амбиции.

Полибий слишком сильно доверял римским источникам, которыми он пользовался, и не сумел понять всей значимости этого события, введя в заблуждение большинство современных историков. Если верить Полибию, сенату сообщили, что в Цизальпинской Галлии вскоре вспыхнет восстание, и ему нужно было обеспечить нейтралитет Карфагена. Сенаторы предложили Гасдрубалу заключить мир, пообещав отдать ему всю Испанию до самой Эбро, через которую римляне обещали не переправляться. Подобная версия событий вполне реальна, однако она не подтверждается их дальнейшим ходом. Когда в 220 году до н. э. Ганнибал напал на Сагунт, римляне посчитали это поводом для войны, хотя Сагунт располагается примерно в 100 милях южнее устья реки Эбро!

Каркопино же убедительно доказал, что речка, которая в тексте договора названа Иберусом, на самом деле не Эбро, а Хукар. Значит, на самом деле договор запрещал Гасдрубалу расширять свою империю за пределы, достигнутые Гамилькаром, и отрицал его намерение встать во главе всей иберийской нации. Более того, анализ исторической ситуации в 227–225 годах до н. э. показал, что Рим вовсе не собирался сближаться с Карфагеном. Наоборот, Рим оказался совершенно неподготовленным к неминуемому восстанию в Галлии, которое застало его врасплох. Когда началась война с Карфагеном, римские лидеры столь сильно сомневались в дружбе Карфагена, что сосредоточили основную часть своих войск на Сардинии, Сицилии и в Южной Италии, позволив тем самым кельтам сокрушить этрусские ополчения и разграбить Тоскану. Некоторые римские лидеры были непримиримыми врагами Карфагена – среди них оба сына Регула. Они стремились пресечь, раз и навсегда, расширение баркидского государства. По этой причине они не собирались вести переговоры, а предъявили Картахене грубый ультиматум, заключив одновременно договор с Сагунтом – самым развитым из иберийских городов. Этот договор подписали представители аристократии, которая управляла этим испанским портовым городом, а народная фракция подвергла его жестокой критике. В дело не замедлили вмешаться римляне, и лидеры оппозиции были жестоко убиты.

Гасдрубал принял условия сената не поморщившись. Гамилькар, возможно, не был бы столь уступчив, а Ганнибал, несомненно, поборолся бы за права Карфагена. Гасдрубал же был в первую очередь политиком, а потом уж солдатом. Если его тесть и зять считали Испанию просто плацдармом для начала военной кампании с Римом, то Гасдрубал не мог жить без своего царства, которое он создал и укрепил, и не хотел ставить под угрозу его существование, вступив в борьбу, исход которой был не ясен. Он очень сильно надеялся на своих дипломатов, стремясь получить от Рима побольше уступок. Гасдрубал вполне мог обладать информацией о том, что галлы вскоре начнут восстание, о чем не подозревали римские сенаторы. Однако Гасдрубал ничего не сделал, чтобы помочь мятежникам. Впрочем, нам известно, что он поддерживал связь с иберийскими князьями, которые правили землями далеко за Хукаром: его агенты помогли Индибилу создать федерацию каталонских племен, а Эдекону – объединить племена Арагона под своим именем. Оба этих князя объявили себя вассалами Баркидов.

Договор 226 года до и. э., запрещавший пунической армии переходить Хукар, не учитывал возможности дипломатических акций подобного рода. Более того, хотя галльское восстание и не сокрушило римское могущество в Италии, оно отвлекло внимание римлян от Средиземноморья, и они вынуждены были сосредоточить его на стране, расположенной на севере. Легионы предприняли методическое завоевание долины По и даже переплыли Адриатику и вторглись в Иллирию. Ими командовали Фабий Максим, которого в будущем назовут Кунктатором (человеком, который любил все откладывать на потом), и странным человеком по имени Ц. Фламиний, который не принадлежал к аристократическому роду, но часто проводил политику, выгодную Фабиям, как показал итальянский историк Кассола.

Мудрость Гасдрубала принесла свои плоды. Из своего дворца в Картахене он руководил интригами, с помощью которых ему удалось объединить вокруг себя все народы Иберийского полуострова и изолировать друзей Рима в их приморских городах, окруженных враждебными племенами. Оретани угрожали Сагунту, а агенты Индибила подстрекали соседей Эмпории и Роде.

Именно в это время кельт, принадлежавший к племени, вождь которого был распят по приказу Гасдрубала, и поклявшийся убить его, сумел проникнуть во дворец карфагенского царя и заколоть его кинжалом. Убийцу жестоко пытали, и черты его лица исказились от боли так сильно, что стало казаться, что он смеется, вроде того, как у китайцев палачи медленно и со знанием дела отрубали у казнимых одну часть тела за другой.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Карфаген при Баркидах

Новое сообщение ZHAN » 02 авг 2022, 14:09

Жизнь Карфагена при Баркидах, с материальной точки зрения, довольно хорошо задокументирована. Город Дар-эс-Сафи, расположенный на Кап-Боне неподалеку от Керкуана, был разрушен Регулом в 256 году до и. э. В отличие от большинства средиземноморских городов, существовавших в то время, он не имел регулярного плана, где прямые улицы пересекались под прямым углом. В Дар-эс-Сафи улицы были достаточно широкими. Дома сооружались большей частью из небольших камней, скрепленных известковым раствором, или из саманного кирпича. Стен, сложенных из крупных камней, мало, и они встречаются только на фасадах. Дома были большими и удобными, с внутренним двором, где часто стоял алтарь, посвященный богам жившей здесь семьи и украшенный красной штукатуркой. В одном из таких двориков сохранились окружавшие его массивные колонны (перистиль), которых было девять: в самой Греции подобные колонны в частных домах широко распространились только после смерти Александра Македонского.

Тот факт, что мы находим в Африке пример перистиля, датируемый первой половиной III века до н. э., доказывает, что об эллинских модах здесь узнавали очень быстро и тут же перенимали.

У другого дома имеется крытая часть, которую поддерживали всего две колонны, стоявшие по углам прямоугольного двора. Подобное сооружение найдено в Олинте, который был разрушен Филиппом Македонским в 348 году до н. э. Комфорт и элегантность домов в Дар-эс-Сафи усиливал пол, который обычно делался из розового цемента с вкраплениями маленьких обломков белого мрамора, а иногда – кусочков битого стекла. В нескольких случаях они составляют символ Танит, который в одном месте окружают два дельфина. Мозаик подобного рода в эллинском мире не было, хотя она быстро распространилась в Италии и по всему Западному Средиземноморью под названием пуническое мощение. И наконец, в каждом доме имелась комната с ванной в форме комнатной туфли и бассейном. И тут жители Дар-эс-Сафи следовали последней моде.

Общественные здания и храмы Дар-эс-Сафи еще не обнаружены. Этот город процветал благодаря тому, что в нем производился пурпурный краситель, и на берегу сохранились огромные кучи разбитых раковин мурекса, из которых и добывали этот краситель. Единственным предметом, найденным при раскопках этого города, который можно отнести к памятникам изобразительного искусства, является полная жизни скульптура быка, похожая на иберийские «олепихи». Среди мелких находок можно назвать довольно грубые терракотовые пластинки с изображением морских божеств и одну керамическую фигурку охотящейся богини, которая вооружена двумя дротиками.

Изящные вещички почти полностью импортировались из Южной Италии и Египта. Такое же преобладание импорта находим и в гробницах. Много могил было раскопано на Кап-Боне. В Карфагене крупнейшим было кладбище Сент-Моники, которое появилось уже в IV веке до н. э. Здесь продолжали хоронить умерших до конца Пунических войн.

В искусстве все более и более заметны эллинские веяния. Это особенно ярко проявляется в украшении священных бритв. На некоторых находим выгравированное изображение Мелгарта-Геракла, что свидетельствует о новой волне популярности этого бога. Ученые обнаружили бритву, на одной стороне которой изображен сидящий бог, отождествлявшийся теперь с греческим героем; а на другой – стоячая фигура, облаченная в пестрый гиматион и держащая в руках птицу и корень. Она, по-видимому, изображает преданного спутника Геракла – Полая с двумя талисманами: перепелкой и корнем колокасиона, разновидностью водяной лилии, растущей в Ливане, которая помогла ему вылечить хозяина после смертельной схватки с Тифоном.

В Карфагене жило много греков, и на кладбище неподалеку от бань Антонина была найдена эпитафия, посвященная женщине, переехавшей сюда из Кирены. Другие греки оттуда жили при баркидском дворе. Среди них были художники, вроде кузнеца по имени Боэта из Карфагена, подпись которого была найдена в Эфесе. Иные, вероятно, приехали с Сицилии, где обучались при дворе царя Гиерона. Одному из них властями было поручено изготовить изображения Гамилькара Барки, Гасдрубала и Ганнибала, которые были установлены в общественных зданиях, как это делалось у восточных владык. Вскоре они превратились в культовые центры. Изображения Гамилькара и Гасдрубала известны нам только по монетам – тоже работы опытных граверов. Что касается портрета Ганнибала, то до нас дошли несколько его круглых изображений; самый лучший, отлитый из бронзы, был найден в Волюбилисе (Марокко) в 1944 году. Когда-то он входил в коллекцию царя Юбы II Мавританского, который был потомком Баркидов и в I веке н. э. преданно хранил память о своих великих предках.

Греческое влияние все больше и больше проявлялось в вопросах религии. Тем не менее на тофетах по-прежнему приносили в жертву богам детей, хотя обычно человеческую жертву заменяли ягненком, а самые ужасные церемонии, по-видимому, утратили свою роскошь. Латинские авторы, яростно обличавшие жестокость карфагенян, не упоминают о человеческих жертвах того времени.

Хотя Баркиды поклонялись Баал Шамину и Мелгарту, они построили в Карфагене и храм Баал Хаммона, но никогда не приносили ему здесь человеческих жертв, даже в самые тяжелые времена. В любом случае смысл жертв Молоху, по-видимому, претерпел серьезные изменения. Большая часть стел сооружалась бедняками: небогатыми ремесленниками, отпущенниками и рабами, которым хотелось стать похожими на богатых, и для этого они «предлагали» Танит и Баалу своих детей. Под влиянием дионисийской религии Молох превратился в жертву «во имя спасения»: ребенок, которого убивали, считался «излеченным», то есть превращался в бессмертного. Его принимали Шадрапа, эквивалент Хора или Спасителя, и Дионис, символы которых украшали теперь Саламбо, бок о бок с лавровыми венками и символами победы над смертью.

Стелы этого времени по большей части сделаны весьма неумело. Изображения по-прежнему высекались на камне, но линии стали вялыми, неуверенными и утратили свою текучесть. Тем не менее есть одно изображение, являющееся настоящим произведением искусства. Это портрет молодого человека, выполненный в том стиле, в каком Апеллес представил нам Александра Великого и который после этого стал эталоном для изображения всех эллинских монархов. В этом смысле стела тесно связана с бюстом из Волюбилиса, хотя предмет изображения совсем иной. Возможно, здесь мы видим портрет одного из членов семьи Баркидов, например одного из младших братьев Ганнибала. На другой стеле находим те же самые мотивы, что и на реверсе монет, выпущенных в Испании, которые стали символами националистической пропаганды. Это галеры, боевые слоны и кони, а также всадник, изображающий пунического Марса.

Особенно популярными сделались боги, пришедшие из Греции, например Деметра. К ее культовым статуям постоянно приносили пожертвования: терракотовые курильницы для фимиама в виде бюста этой богини. Шадрапе тоже приносили тофетовые предметы, но он имел и свои собственные храмы. Его и Мелгарта все больше и больше отождествляли с их греческими эквивалентами – Дионисом и Гераклом.

Молодые аристократы получали очень хорошее, в том числе и международное образование. Благодаря урокам своих греческих учителей Ганнибал и его братья, а также Софонисба, дочь Гасдрубала и внучка Гиско, ничем не отличались от других принцев и принцесс Востока. Очень много времени уделялось изучению искусств – в особенности у девочек, которых обучали музыке и танцам.

Что касается одежды, то в те дни на улицах Карфагена, вероятно, можно было встретить людей в самых разнообразных одеяниях, как и на улицах современного Туниса. Мужчины в основном носили длинные, разлетающиеся финикийские туники без пояса или куртки. Жрецы и магистраты добавляли к ним головные уборы и украшения, а также «эпитогу» (короткую тогу), которая была признаком их высокого положения и богатства. Для некоторых религиозных церемоний жрецы надевали традиционный костюм – тяжелую, богато украшенную и обшитую тесьмой куртку, открытую спереди, из-под которой виднелась короткая юбка. Голову украшала коническая митра. На некоторых священных бритвах находим выгравированное изображение жреца, облаченного в подобный костюм, вливающего жидкость в гробницу.

Зато те люди, которые вели активный образ жизни, охотно носили короткую тунику, а поверх нее плащ, закрепленный, по греческому обычаю, на одном плече. Такой была и форма офицеров, а латы больше уже ничем не отличались от греческих. В Ксоур-эс-Сафи в Бизациуме была обнаружена могила ветерана Ганнибаловых войн, который был облачен в прекрасный парадный железный нагрудник, приобретенный им в Капуе. Бедняки – несомненно, они лучше всех чувствовали себя во время жары – продолжали носить юбки, к которым, во время церемоний, добавлялись оборки или бахрома. Женщины одевались как гречанки – в тунику и паллиум (накидку).

От этого периода сохранилось много надписей. Одним из наиболее интересных текстов является список жертвоприношений, найденный в Марселе (хотя нам неизвестно, в какое время он туда попал). В нем указывается, какие суммы должны уплатить люди, собиравшиеся сделать жертвоприношение Баал Сафону, вероятно карфагенскому Марсу. Февриер показал, что этот тариф соответствовал гораздо более сложному ритуалу, чем тот, о котором нам рассказали надписи в других местах. Вот что он пишет:
«По-видимому, официальный ритуал, описанный в так называемом Марсельском тарифе, демонстрирует, что самую важную часть службы составляли теперь жертвоприношения во искупление грехов, как и в ивритском культе после Изгнания… Если нам хочется думать, что эволюция религиозных обычаев всегда связана с конкретными политическими событиями – а должен признать, что терпеть не могу этой произвольной психологии, – то нам придется признать, что причиной появления жертвоприношений во искупление грехов в карфагенском мире стали Сицилийские войны».
Эта историческая гипотеза, которая так не нравилась Февриеру, может, в определенной степени, найти свое подтверждение в той конституционной информации, которая приводится в надписи. В ней упоминается о двух магистратах: одном комитете из 30 человек, которые следили за уплатой налогов и о которых говорится в другом тарифе, и еще одном, куда входили два суффета: Гиллесбаал, сын Бодастарта, и Гиллесбаал, сын Бодесмуна, вместе со «своими коллегами». Упоминание об этих суффетах помогает нам датировать эту надпись, подтверждая попутно, что магистратов ежегодно переизбирали.

Упоминание о «коллегах» тезок-суффетов обеспокоило некоторых ученых, убежденных, что в Карфагене всегда было не больше двух суффетов. Кое-кто высказывал предположение, что этими коллегами могли быть старейшины или члены совета тридцати. Обе эти гипотезы можно проигнорировать, поскольку срок службы советников не ограничивался одним годом. Автор полагает, что «коллегами» были «младшие суффеты» – это отголоски тех дней, когда магистратов было больше двух. Здесь они подчинены нашим тезкам и выполняют функции помощников. Если наша версия справедлива, то надпись, вероятно, появилась во время переходного периода, когда многолюдные магистраты сменили органы, состоявшие из двух человек. Словом, в то время, когда демократическая революция уже началась, но не была еще завершена. Таким образом, надпись, вероятно, была сделана в последние годы войны с Римом, или во время наемнической войны. Что касается комитета из 30 членов, которые должны были «следить за уплатой налогов», то Февриер отождествляет их с пентархами Аристотеля, которые собирались, чтобы обсудить финансовые вопросы. Но, может быть, правильнее видеть в этом комитете знаменитый совет тридцати? Аристотель о нем не упоминал, а Полибий и Ливий считали его чем-то вроде внутреннего комитета при совете старейшин, с очень широким кругом полномочий. Но ведь есть все причины полагать, что этот внутренний комитет был создан, по мнению Февриера, как комиссия по контролю за финансами и появился ближе к концу IV века до н. э. – вполне возможно, как объединение шести «пентархов». Поскольку эта комиссия занималась распределением общественных фондов и делала это, как считала нужным, она могла легко парализовать любое действие гражданских или военных магистратов. Более того, в ее ведении находились и богатства храмов. Это позволяет понять, как комиссия, не имевшая специального названия, могла играть роль верховного исполнительного совета.

То немногое, что нам известно о внутренней ситуации в Карфагене того периода, создает впечатление хорошо сбалансированного государства, где соблюдалось равновесие между властью народа и властью аристократии. Следует добавить, что в совете старейшин и совете тридцати большинство членов относились к сторонникам Баркидов.

Если мы сравним карфагенский текст, который был высечен на камне во время правления нумидийского царя Миципсы (139–118 до н. э.), с различными латинскими документами, то сможем, в определенной степени, воссоздать административное устройство карфагенских владений в Африке в III и II веках до н. э. Эти владения включали в себя в первую очередь территорию самого Карфагена, которую Полибий называл хорой и в которую, вероятно, входил весь полуостров Кап-Бон. Все дружественные ему города, которые, по-видимому, пользовались автономией, также имели собственные владения, и главными среди них были Гиппо Диарритус (Бизерта), Утика и Гадрументум.

Остальная часть страны делилась на семь или восемь областей (по-латыни паги). Область Махси, вероятно, располагалась северо-западнее Карфагена, позади Утики и Бизерты; область Великих равнин со столицей в городе Вага соответствовала плодородной равнине среднего течения Меджерды и ее притоков. Область Зевгей, известная в римские времена как Зевгитания, вероятно, дала свое имя современному городу Загуану и включала в себя, по-видимому, Зевгитанский хребет и плодородную долину Вади-Милиана. Сразу же к югу от нее, долина Квед-эль-Кебир, несомненно, являлась сердцем области Гунзузи. Область Фуска располагалась на плато Макетар и внутренних впадинах Силианы. И наконец, весь регион Сахели, за исключением обширной свободной территории Гадрументума и других союзных городов, входил в состав Бизациума.

Всеми этими областями управляли главные администраторы, обязанности которых в разных местах были разными. Им подчинялись крестьяне, которые, вероятно, почти везде были крепостными, а также городские сообщества, которые имели некоторую автономию и могли выбирать свой собственный городской совет. Правительство в Карфагене, гражданское и военное, управляло областями. Мы видим в этом сходство с Итальянской конфедерацией, включавшей в себя города разных категорий, в которых существовали разные режимы. Можно также провести параллели и с административной системой эллинских царств.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Личность Ганнибала

Новое сообщение ZHAN » 03 авг 2022, 15:16

Ганнибал родился в 246 году до н. э. и к моменту смерти Гасдрубала в 221 году до н. э. совсем недавно достиг совершеннолетия. Тем не менее он стал его наследником и в течение последующих двадцати лет играл на средиземноморской политической сцене главную роль. Его кумиром был Александр Великий, который, подобно ему, получил верховную власть в том возрасте, когда энергия и силы пока не растрачены, а жизненный опыт еще не остудил юношеской горячности.
Изображение

Мы знаем о том, как он выглядел, по описаниям в современных ему источниках, хотя авторы Античности больше всего места уделяли характеристике моральных качеств человека, а не его внешности. До нас дошел портрет Ганнибала на монетах, которые чеканились с 221 по 219 год до н. э. и которые были точно идентифицированы Э.Г.С. Робинсоном. И наконец, сохранились два мраморных бюста Ганнибала, один – в Копенгагене, а другой – в Мадриде, плюс еще один бронзовый бюст, найденный при раскопках 1944 года в Волюбилисе. Мы видим гладко выбритого молодого человека с коротко стриженными вьющимися волосами, увенчанного на скульптурах диадемой, а на монетах – лавровым венком. У него высокие, изящные надбровные дуги и заостренный нос с горбинкой, острым кончиком и хорошо очерченными ноздрями; рот Ганнибала не велик, и уголки его опущены вниз, губы полные, причем верхняя выдается вперед, и сильный округлый подбородок.

Обликом он похож на эллинского царевича, например на Гиерона II Сиракузского. Тем не менее у него имеются и африканские черты, что заставило специалистов по античной иконографии высказать предположение, что все эти бюсты изображают вовсе не Ганнибала, а Юбу II Мавританского, который правил в конце I века до н. э. Однако в тофете Карфагена сохранилась стела, на которой высечен похожий портрет, что является доказательством того, что карфагеняне в III веке до н. э. тоже могли иметь такую внешность.

Физический облик Ганнибала вполне соответствует тому, что нам известно о его характере, образовании и склонностях. Когда он родился, Карфаген уже находился под сильным влиянием эллинизма; он вырос в царстве, которое было организовано в соответствии с греческими политическими принципами; и наконец, для борьбы с Римом ему пришлось объединить несколько самых разных стран Средиземноморья. Единственное, что их объединяло, – это приверженность эллинизму. Ему удалось сделать это без ущерба для своего патриотического чувства и без отказа от основных традиций своего народа. И это превратило его в лидера мирового масштаба, каким был Александр Великий.

Именно таким изобразил Ганнибала греческий историк Силен из Кале-Асте. «Подвиги Ганнибала», написанные этим автором, стали эпосом в прозе, окружив имя его героя мифологическим ореолом. Рациональный Полибий крайне неодобрительно относился к этому автору и его последователям, которые, например, писали, что, когда пуническая армия совершала свой переход через Альпы, путь ей указывали боги и мифологические герои. Ряд фрагментов произведений подобного типа сохранил для нас Силий Италик, написавший эпическую поэму «Пуника» в конце I века н. э., когда ненависть римлян к своему великому противнику уже немного остыла, уступив место восхищению.

Однако подобное отношение вовсе не было присуще людям, которые воевали с Ганнибалом в Италии и оставили нам несколько рассказов об этой войне. Это Фабий Пиктор, Цинций Алимент и, особенно, Энний. Для них Ганнибал был чудовищем, уничтожавшим все на своем пути, безжалостным и безбожным, основными пороками которого были жестокость и вероломство.

Ливий, которого цитируют чаще всего, создал свой портрет Ганнибала по работам этих историков. Если верить Полибию, он почти ничего не менял в их оценках. Боги наградили это чудовище (Ганнибала) внешностью, которая отражала его черную душу. Это правда, что красивые черты, запечатленные на бюсте из Волюбилиса, не пережили страданий и тягот войны; особенно сильно изменила внешность Ганнибала ужасная зима 218–217 годов до н. э., ибо в ледяной сырости долины По он лишился одного глаза. С тех пор Ганнибал появлялся на страницах исторических книг как дикий циклоп, описанный Ювеналом: «Cum Gaetula ducem portaret bellua luscum».

Полибий приложил максимум усилий, чтобы выяснить, каким же на самом деле был Ганнибал, и с одинаковым вниманием выслушивал и чрезмерные похвалы ему, и чрезмерную ругань в его адрес. Он восхищался умением Ганнибала управлять людьми даже больше, чем его талантом полководца. Карфагенский полководец сумел объединить скопление разнородных войск в единую армию и заразить этих людей, явившихся к нему из самых разных уголков земли, своим горячим патриотизмом. Он умел поддерживать в войсках дисциплину во времена поражений даже тогда, когда всякая надежда на победу была утеряна. Полибий также тщательно изучил все основные обвинения, выдвинутые против Ганнибала римлянами, а именно в жестокости и алчности. Он доверял в основном свидетельствам тех людей, которые не были вовлечены в конфликт, вроде Масиниссы, и пришел к выводу, что Ганнибал жестоким не был, но очень любил деньги, что заставляло его совершать политические и стратегические ошибки.

Впрочем, самым интересным портретом Ганнибала, созданным во времена Античности, является описание Диона Кассия, который жил в III веке н. э. и был римским сенатором. Он родился в Малой Азии, получил греческое образование и создал свою книгу во времена правления императоров пунического происхождения, поэтому не разделял предубеждений, которые влияли на суждения его предшественников. Кроме того, он, по-видимому, пользовался работами Сосила, который был учителем Ганнибала.

По словам Сосила, Ганнибала нельзя назвать ни импульсивным, ни торопливым; он тщательно обдумывал свои планы; во время одиноких раздумий тщательно взвешивал все за и против и объявлял об этих планах в самый последний момент. Тем не менее, когда представлялась благоприятная возможность, он тут же стремился ею воспользоваться и действовал с той же молниеносной быстротой, которая отличала Александра Великого. Ганнибал ставил на карту все, что у него было, но только после того, как тщательно продумал свои действия, опираясь на достоверную информацию, и понимал, что у него есть все шансы на выигрыш. Именно поэтому он никогда не атаковал город Рим, ибо прекрасно знал, что его укрепления слишком мощны для него, даже после победы при Каннах.

Он умел отлично приспосабливаться к различным ситуациям и людям, и с галлами вел себя как галл, а с греками – как грек. Он не любил предаваться фантазиям – гораздо меньше, чем Александр и его преемники (кроме достойного Птолемея), – и никогда не был рабом идеологии. Он никогда не объявлял себя борцом за свободу от римского господства или защитником демократии от олигархии, хотя всегда опирался на поддержку народа в самом Карфагене и в итальянских городах. В отличие от большинства семитских вождей он не руководствовался религиозным вдохновением, за что враги обвиняли его в безбожии. Даже ненависть к Риму, которую он пронес через всю жизнь, не помешала ему пойти на компромисс с врагом, когда он понял, что уничтожить Рим невозможно.

Древних больше всего восхищало умение Ганнибала обращаться с людьми, но они не смогли оценить то, что мы называем его необыкновенно оригинальной и революционной стратегией. В XIX веке немецкие генералы изучили его маневр под Каннами и превратили в образец для своих сокрушительных атак. Он состоял в том, чтобы отвести войска, расположенные в центре, вглубь, заманить врага в образовавшийся разрыв, а после этого окружить его и атаковать с тыла. Этот маневр пытался провести пунический флот в 246 году до н. э., во время первой войны с Римом, но безуспешно, а Гамилькар использовал против наемников в битве при Утике. Сам Ганнибал применил его всего лишь один раз.

Сыновья Гамилькара, которых обучал спартанец Сосил, несомненно, изучали трактаты по военному делу, которые стали в изобилии появляться в Греции. Впрочем, их не заставляли специализироваться в чем-нибудь одном: эллинистическое образование, особенно готовившее будущих правителей, должно было быть разносторонним. Греческие царевичи обязаны были быть политиками, военными, учеными, философами и художниками. Ганнибал получил от такого образования очень много, и оно помогло ему, когда его изгнали из родной страны, стать министром и политическим советником при дворе Антиоха III и Прусия Вифинского и придерживаться своей линии в отношении с другими эллинистическими восточными царями.

Однако есть один аспект жизни Ганнибала, о котором мы практически ничего не знаем, – его личная жизнь. Ливий и Силий Италик сообщают нам, что он женился на финикизированной испанской девушке из маленького города Кастуло, а поэт даже сообщает нам ее имя: Имилика или Гимилькат. Это имя мы часто встречаем в пунических надписях. Больше ничего об этом браке не известно, хотя Силий Италик утверждает, что у них родился сын, еще до того, как их разлучила война. Но этот сын не оставил в истории никакого следа, так что вполне возможно, что поэт его просто выдумал.

Вместе с тем о главных генералах и сподвижниках Ганнибала до нас дошло довольно много документов. Следуя примеру отца и древней традиции пунических монархов, он доверял основные посты в государстве своим ближайшим родственникам, начиная с двух младших братьев, Гасдрубала и Магона. Первый стал губернатором Испании и в 207 году до н. э. повторил поход старшего брата, пересек всю Галлию, чтобы помочь Ганнибалу и обратить ситуацию в пользу Карфагена. И ему удалось бы во второй раз принести победу пунической стороне, если бы не неожиданная стойкость римского генерала Клавдия Нерона, который до этого ничем выдающимся себя не проявил.

Магон принимал участие в великом походе 219–218 годов до н. э. и во впечатляющих победах, которые за ним последовали, но особенно прославился в конце войны, когда остался последним генералом, воевавшим на итальянской земле.

И наконец, племянник Ганнибала, Ганнон, сын царя Бомилькара и дочери Гамилькара Барки, прославившийся при переправе через реку Рону. В Каннской битве он руководил правым флангом армии Ганнибала, а во время последней кампании в Африке был командиром одного из отрядов, сражавшихся со Сципионом.

Бок о бок с Баркидами мы видим суровых и гордых старых офицеров, которых, вероятно, научил воевать еще Гамилькар. Их звали Карфало и Махарбал, который прославился своими протестами против чрезмерной осторожности своего лидера после битвы при Каннах. Они были опытными командирами нумидийской кавалерии и имели под своей командой офицеров из союзных Карфагену городов. Среди этих офицеров был Муттин из Бизерты или из Боне, который предал Ганнибала и закончил свою военную карьеру в римской армии.

Арьергард и в особенности организацию лагерей возглавлял человек по имени Гасдрубал, который время от времени принимал участие в боях. В битве при Каннах он, к примеру, командовал левым флангом.

Был еще один, неистовый Ганнибал, которого прозвали Мономахом (по-гречески это «человек, сражающийся в одиночку»); говорят, что он предложил научить солдат поедать человеческую плоть, что помогло бы упростить проблемы со снабжением.

Гражданский и политический штаб полководца Ганнибала включал в себя делегатов совета тридцати и совета старейшин. Благодаря Полибию нам известны их имена – он записал их, когда они поставили свои подписи под договором о взаимопомощи с Македонией, заключенным в 215 году до н. э.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

План Ганнибала

Новое сообщение ZHAN » 04 авг 2022, 17:00

Нет никаких сомнений в том, что, возглавив государство, созданное его отцом в Испании, Ганнибал думал только о том, как разгромить Рим. Гасдрубал надеялся на достижение компромисса, который позволил бы независимому государству Баркидов на Западе процветать безо всяких помех. Но для Ганнибала, как и для его отца, Испания представляла собой лишь базу, которая давала ему средства отомстить Риму и которой можно будет без сожаления пожертвовать, когда цель будет достигнута. Перейдя через Альпы, молодой полководец забыл о существовании страны, в которой вырос, и мысль о том, чтобы вернуться в Испанию, никогда не приходила ему в голову, даже в те времена, когда он отчаянно искал убежища.

Решив начать войну, Ганнибал, должно быть, очень долго обдумывал свой план, тщательно взвешивая шансы на победу и сравнивая свою армию с армией Рима, как сообщает нам Дион Кассий. Он, несомненно, хорошо понимал, как силен Рим. Полибий сохранил для нас знаменитый документ, известный как formula togatorum, в котором приводится список римских войск, составленный в 225 году до н. э.

Постоянная армия состояла из шести легионов, включавших в себя 32 тысячи римских пехотинцев и 1600 римских кавалеристов; к ним нужно добавить еще 30 тысяч пехотинцев и 2 тысячи кавалеристов из союзных государств. Эта армия, великолепно обученная и дисциплинированная, была постоянно готова к войне. По своим качествам она значительно превосходила все другие армии Средиземноморского бассейна.

Первое резервное войско можно было мобилизовать исключительно быстро; по своим размерам оно почти не уступало основной армии. В нем было 20 тысяч бойцов римской пехоты, 1,5 тысячи кавалеристов, 30 тысяч пехотинцев и 2 тысячи кавалеристов союзных стран. Среди римлян и кампанцев можно было мобилизовать 273 тысячи человек, из них 23 тысячи конников. Боле того, различные итальянские народы держали у себя ополчение при условии, что оно тут же будет призвано на защиту Рима, если в страну вторгнется враг. Это добавляло еще 340 тысяч человек пехоты и 37 тысяч – кавалерии. Все эти резервные войска – в особенности ополчение – были очень разного качества, а на их верность полагаться было нельзя. В 225 году до н. э. галлы без труда сокрушили ополчение Этрурии, хотя оно сражалось за свою страну и свои дома. Тем не менее всю эту массу бойцов, сгруппированных вокруг прочного ядра римской армии, можно было разгромить только с помощью столь же хорошо обученной армии, по численности не уступающей римской.

Ганнибал имел в своем распоряжении иберийских ветеранов своего отца и его великолепную нумидийскую кавалерию – их можно было считать равными по силе римским легионерам и кавалерии. Но ему надо было найти необходимое количество войск для борьбы с теми массами солдат, которых могли призвать в армию римские консулы.

Существовала еще одна проблема, и при этом гораздо более сложная, – море.

Во время 1-й Пунической войны Рим построил крупнейший в Средиземном море флот. Полибий показал, что он был гораздо сильнее, чем любой флот, принадлежавший самым могущественным государям эллинского мира. В промежутке между двумя войнами страх мести со стороны Карфагена заставил верфи продолжать свою работу, и по первому же приказу Рима в море могли выйти несколько сотен кораблей. Для создания такого флота потребовалось разрешение, поскольку корабли сооружались в основном на вервях греческих и кампанских союзников Рима, ибо морская слава Этрурии осталась в далеком прошлом.

Случилось так, что Кампанья в ту пору находилась на вершине своего коммерческого и промышленного расцвета. Поражение Карфагена открыло для ее купцов все западные рынки, и их присутствие в любой стране выдавали черные полированные суда, на которых они перевозили свои товары. От этой конкуренции пострадала Великая Греция, но ей все-таки удалось сохранить большую часть своих богатств, которые она накопила в IV веке до н. э. Эти регионы вполне могли позволить себе строительство военных кораблей, которые должны были гарантировать свободу их коммерческих предприятий. Более того, их лидеры стремились к сохранению сложившегося положения вещей, поскольку, вложив огромные средства в поддержание римской мощи, они могли оказывать сильное влияние на его политику и способны были заставить сенат и Итальянскую конфедерацию, в случае необходимости, прислушаться к их мнению.

Такова была ситуация в мире, и было бы весьма удивительно, если бы Карфаген не предпринял никаких усилий для восстановления своего превосходства или, по крайней мере, равенства в военно-морских силах, ибо это было необходимо для его безопасности. В договоре 241 года не было ничего, что могло бы ему помешать. Финансовое положение Карфагена этому не препятствовало – его военные расходы сильно сократились после потери Сицилии и Сардинии. Армия в Испании сама себя содержала, а войско в Африке, вероятно, кормилось за счет обработки земли. Контрибуция Риму, выплата которой закончилась в 221 году, составляла меньше 200 талантов в год. Самые крупные рудники в Испании находились в районе Картахены, и на одном лишь руднике Баебело ежемесячно добывалось руды на эту сумму! Более того, таможенные пошлины от одной лишь провинции Триполитания составляли 365 талантов в год, и все они поступали в распоряжение государства.

Во время Ганнибаловых войн Карфагену удалось создать два довольно крупных флота: в 213 и 212 годах до н. э. адмирал Бомилькар имел под своей командой 255 галер и 700 транспортных судов, которые участвовали в осаде Сиракуз. В то время он обладал численным превосходством над римлянами, но не воспользовался им. Многие современные историки считают, что Ганнибал не использовал карфагенский флот по политическим соображениям. Гсел же, наоборот, показал, что в ту пору правительство и общественное мнение в Карфагене полностью поддерживали Баркидов, а оппозиционная партия Ганнона начала усиливать свое влияние только в 217 году, но так и не сумела добиться контроля над государственными делами.

Для того чтобы понять, почему Ганнибал не сделал попытки атаковать Италию с моря, нужно вспомнить о том, что у карфагенян к тому времени не было уже ни единой морской базы на итальянском полуострове или поблизости от него, поэтому они должны были обладать неоспоримым превосходством в кораблях, чтобы компенсировать этот недостаток. Однако политическая ситуация не позволяла им добиться этого превосходства.

Война на Сицилии нанесла сокрушительный удар по экономике Карфагена – промышленное развитие прекратилось, а африканские рынки попали под контроль итальянских купцов. Наступивший мир не принес изменений, и мы будем напрасно искать произведения местной промышленности в археологических слоях III века до н. э.; лишь в Гиппоне на Кап-Боне мы находим черную кампанскую керамику. Крупномасштабный импорт из Испании не смог возродить местное производство металлов. Более того, именно из-за ввоза испанских богатств, которые позволяли закупать импортные товары, и не смогла восстановиться местная промышленность. Почти то же самое произошло и в XVI веке н. э., когда мощный поток золота из Перу парализовал развитие испанской экономики, отчего в конце концов выиграли английские и голландские противники монархии Габсбургов.

Гасдрубал попытался было создать промышленное производство в самой Испании, особенно верфи, но потерпел полный провал. Удалось открыть только одну верфь в Картахене, где трудились 2 тысячи рабочих.

В 218 году до и. э. Баркидский флот состоял из 50 галер с пятью гребцами и 5 трирем, но 18 галер первого типа не были оборудованы для боя. Этот флот был в четыре раза меньше римского флота мирного времени; он не только не мог атаковать Италию, но и защитить Испанию. Более того, он был частично уничтожен во время битвы при Эбро, а верфи не смогли заменить корабли, потопленные в бою. Когда Сципион в 209 году захватил столицу Баркидов, он нашел в ее гавани лишь 18 галер. Вполне возможно, что Ганнибал урезал субсидии на сооружение кораблей, а ряд верфей просто закрыл.

Эпизод 226 года показал, что сенат начал очень внимательно следить за развитием нового государства, чтобы не дать ему превратиться в угрозу для Рима. Ганнибал пришел к заключению, что прямое морское нападение на итальянское побережье невозможно. Чтобы уничтожить Рим, надо было внезапно атаковать его там, где он меньше всего ожидал.

Более того, события 225 года показали, что внезапное нападение может привести к успеху только в том случае, если в нем будут участвовать галлы. Галльские отряды вытеснили кельтов из долины реки По за Альпийские горы; они застали итальянцев врасплох, и еще немного, и им удалось бы повторить то, что случилось в Бренне. Ганнибал запомнил это. С тех пор Карфаген рассматривал Галлию как землю, в которой можно набрать много наемников. А после 225 года сотни агентов тщательно изучили политическую ситуацию в этой стране и пришли к выводу, что она нестабильна. До середины III века до н. э. граница кельтских владений проходила по Рейну: западнее лежали владения Франции, а восточнее – Южной Германии и Богемии. Около 250 года германские племена, которые в течение нескольких веков медленно продвигались на юг, неожиданно ускорили свое движение и вытеснили кельтов на запад и юг. Самым северным племенем в этом движении были белги, тесно связанные с германскими племенами во многих аспектах. Они расселились на территории, расположенной между Рейном и Сеной. Галлы, жившие раньше в этих краях и на территории современной Шампани, вынуждены были переселиться на земли, расположенные западнее Парижского бассейна, ближе к Нормандии и Бретани.

Отголоски этих мощных сдвигов доходили даже до побережья Средиземного моря. Так, иберийское население средиземноморской части Лангедока попало под власть вольсков, правда, не без борьбы, следы которой археологи обнаружили в Энзеруне и в Ле-Гайле-де-Маиллак. Солдаты удачи, которых называли гесатами, среди которых были белги и даже германцы, хлынули в долину Роны и в Северную Италию. Это стало еще одним результатом переселения народов. Именно появление этих солдат стало одной из главных причин восстания трансальпийских галлов против Рима в 225 году до н. э.

Подобная ситуация многое обещала вождю с Ганнибаловым складом ума. Весь Запад заполнили согнанные со своих мест люди, которые мечтали найти себе новый дом и готовы были в поисках этого дома дойти до стран, расположенных на самом юге. Эти жестокие и храбрые варвары имели ужасную репутацию и могли дать Ганнибалу недостающих ему солдат для разгрома Рима.

У Ганнибала были все основания полагать, что хорошо подготовленный прямой удар может сокрушить то, что мы весьма неточно называем Итальянской конфедерацией. Для создания этого странного, сложного комплекса потребовалось чуть больше столетия; его создавали чисто эмпирическим путем; она была основана на сочетании военной и политической силы, предоставленной Римом, и экономической мощи Капуи. Этот дуализм хорошо заметен на монетах Конфедерации. Для своих собственных нужд и для нужд той части Центральной Италии, которая находилась под его властью, Рим чеканил тяжелую бронзовую монету. Эта монета выглядела крайне архаично и представляла собой то прямоугольные «кирпичики», то – крупные круглые куски бронзы. Это был фунтовый ас (as libral), весивший 373 грамма. Одновременно с этим кампанские мастерские выпускали серебряную монету для стран Конфедерации, основанную на греческом стандарте и имевшую хождение по всему Средиземноморью.

Согласно исследованию датского нумизмата Р. Томсона этот дуализм продолжался с 289 по 269 год до н. э. Где-то между двумя этими датами был период, когда Рим чеканил серебряную монету греческого типа, в дополнение к фунтовому асу; монетный двор в Кампанье сохранил свою автономию. Наконец в 235 году все изменилось: романо-кампанская драхма была заменена квадригатом (quadrigat) – серебряной монетой, изготовленной по итальянском стандарту. Вскоре после этого вес и ценность бронзовых монет сильно уменьшились, после чего две независимые до этого системы слились в одну. Стандартными стали теперь серебряные монеты, а бронзовые – мелкой монетой.

Эти изменения, очевидно, отражают стремление Рима отобрать экономическое лидерство у Кампаньи и стать не только политическим и военным центром Конфедерации, но и экономическим. У нас есть археологические доказательства этой теории. Они были найдены на территории, прилегающей к Пренесте, и относились к той эпохе, когда началось развитие промышленности в Риме. В конце 1-й Пунической войны латинская литература неожиданно выдвинулась на первое место, и почти сразу же появились такие выдающиеся произведения, как труды Плавта и Энния. И это снова – отражение быстрой социальной революции. И наконец, именно в этот период, судя по традиционным источникам, патриархальная структура общества дала трещину, а появление крупных состояний, основанных на сельскохозяйственных, промышленных и коммерческих сделках, привело к определенной социальной нестабильности.

Все это, естественно, породило тревогу и беспокойство в деловых кругах Кампаньи и в особенности в Капуе, которая, несомненно, была столицей этого процветающего региона. Ряд лидеров начал задумываться, выгоден ли им союз с Римом, или он приведет их к гибели, если они не поторопятся возвратить себе полную независимость. Главу этой фракции звали Пакувий Калавий Цекус, ему было суждено в скором времени привести Капую к расколу. Богачи Кампаньи, чье состояние базировалось на бизнесе, а не на сельском хозяйстве (в чем упрекает их Ливий), сильно пострадали от экономического развития Рима. Промышленный кризис, возникший в результате растущей конкуренции, естественно, повлиял и на ремесленников, и на владельцев лавок, которые составляли большинство среди населения Кампаньи. В результате началось брожение, которое вызвало тревогу у городских властей, и, как сообщает нам Ливий, Пакувий и Виррий встали во главе этого революционного движения, опасаясь, что оно их поглотит. Те же самые настроения царили в других итальянских и эллинских городах на юге Апеннинского полуострова, например в Таренте. Этот город стал приходить в упадок еще раньше, чем Капуя. Все это стало результатом возраставшей гегемонии Рима.

Вполне обоснованна мысль, что Ганнибал прекрасно об этом знал. В испанских портовых городах было много итальянских купцов, и, аналогичным образом, в Италии достаточно карфагенских торговцев (или гуггасов, как их тут называли) для возникновения нужных контактов. И как только Ганнибал вторгся в Италию, еще до того, как он одержал свою первую крупную победу под Треббией, комендант крепости Кластидиум тут же сдал ее карфагенцам. А ведь ему поручено было оборонять ее по приказу Рима. Этого офицера звали Дасий, он родился в Бриндизи и, вполне вероятно, изменил Риму не из неожиданного каприза, а в результате подрывной работы, которую пунические агенты вели в Южной Италии среди недовольных союзников Рима.

Если бы все пошло хорошо, то есть если бы карфагеняне, объединившись с галлами, сумели сильно ослабить римскую военную мощь, Ганнибал мог бы рассчитывать на то, что Итальянскую конфедерацию покинет множество городов Южной Италии. И тогда карфагенский флот, который до того времени стоял в резерве, вступил бы в игру, используя базы, которые новые союзники предоставили бы Карфагену. Рим потерял бы господство на море и был бы окружен армией Ганнибала. И ему пришлось бы принять условия победителя.

На первый взгляд, план Ганнибала выглядел авантюрным и поспешным, но при более тщательном изучении становится ясно, что он был очень хорошо продуман и вполне реален. В те времена, когда солдаты и государственные мужи были уверены в том, что главным повелителем человеческих судеб является удача, карфагенский командующий в гораздо меньшей степени полагался на удачу, чем Пирр и даже Александр Великий.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Положение дел в Риме

Новое сообщение ZHAN » 05 авг 2022, 19:29

Имея столь решительного противника, который единолично командовал всеми родами войск и распоряжался всеми имевшимися у него средствами, лидеры Римской республики были разделены на несколько партий и имели различные представления о том, какой политической линии должна придерживаться их страна.

Как обычно, самую традиционную политику проводила семья Фабиев, лидером которой снова стал Квинт Фабий Максим Веррукоз, получивший, из-за своей осторожной тактики во время предыдущей войны, прозвище Кунктатор, или Отлагатель. Историки, работавшие при сенате, и в особенности его кузен Фабий Пиктор, несомненно, сильно преувеличивали таланты этого лидера, но он, по-видимому, обладал сильным характером. Вокруг него объединилось некоторое число благородных римских семей вместе с рядом патрицианских и плебейских сановников, самым выдающимся из которых был, без сомнения, Клавдий Марцелл (он принадлежал не к патрицианской семье Аппиев Клавдиев, а к плебейской семье с той же фамилией).

Последний завоевал громкую военную славу, spolia optima, убив своими собственными руками галльского царя Виридомара в битве при Кластидиуме в 222 году до н. э. Он закончил свою карьеру захватом Сиракуз в 212 году до н. э.

Эта партия зависела от голосов крестьян, значение которых возросло после реорганизации Народных собраний. Она считала, что Рим должен расширяться на север, и не верила в успех заморских экспедиций. Она хотела бы сохранить мир с Карфагеном, и ее симпатии, вполне естественно, были на стороне африканских землевладельцев, которых возглавлял Ганнон Великий.

Фабии были популярны в конце 1-й Пунической войны и в течение нескольких лет после нее. Однако между 230 и 225-м годами они попали в немилость. Вторжение во владения галлов и захват долины По вернул им прежнюю популярность. Власть Рима в этих краях была еще непрочной, но она уже открыла для римского народа массу возможностей: завоевание стран Запада и Испании, с одной стороны, и Истрии, Иллирии и Балкан – с другой. В 229 году до н. э. уже были предприняты первые шаги в этом направлении. Различные «империалистические» фракции воспользовались возможностью завоевать в Комитии больше голосов в свою поддержку.

Среди этих империалистических групп были Аппии Клавдии, но ведущую роль играли теперь Корнелии Сципионы, интересы которых, по традиции, распространялись на Сардинию и Корсику, но которые теперь уже зарились и на Испанию. Эту прославленную семью одно время возглавляли два брата, которые были самыми ярыми врагами Баркидов: Публий, отец будущего Африкана, и Гней по прозвищу Лысый. Большинство Эмилиев поддерживали их политику.

За экспансию на Запад больше всех ратовали Валерии и Марк Ливий Салинатор, служивший в 219 году до н. э. консулом. Он был bete hoire, предметом ненависти для Фабиев, который взял в жены дочь Капуана Пакувия Калавия. Эти патриции больше не считали себя связанными традиционными предрассудками и не постеснялись обратиться за поддержкой к самым беспринципным торговцам, большая часть которых явилась в Рим из городов его союзников. Они постепенно превращались в богатых буржуа, к величайшему возмущению традиционалистов.

Где-то посередине между этими двумя аристократическими фракциями находились «новые люди», идеи которых довольно трудно объяснить и которых обычно, но при этом совсем несправедливо осуждали древние историки. Гай Фламиний был трибуном плебса, цензором и консулом во второй раз в 217 году до н. э. и, как сообщает нам Ливий, лидером народной партии. По-видимому, в Риме в ту пору существовало нечто вроде демократической партии. Кассола писал, что политические взгляды Фламиния часто совпадали со взглядами Фабия Максима, и они часто сотрудничали.

Фламиний был горячим сторонником политики колонизации севера: именно он в 223 году разделил Пиценум на Адриатическом побережье. Будучи цензором, он в 220 году начал сооружение дороги, которая до сих пор носит его имя и которая играла в римских отношениях с северо-востоком такую же роль, как Аппиева дорога для Кампаньи. В 218 году он добился нужного числа голосов, одобрявших создание двух римских колоний – в Кремоне и Плацентии (Пьяченце), которую он сам помог завоевать во время своего первого консульского срока в 223 году. Галлы ненавидели его лютой ненавистью, и в конце концов он был заколот копьем кельтским бойцом вспомогательных войск Ганнибала, севернее Тразименского озера.

Поскольку Фламиний был представителем народа, купеческая буржуазия его не любила; в 229 году, при поддержке трибуна Клавдия, он провел плебисцит, после которого сенаторам было запрещено заниматься морской торговлей, что сильно ограничило их политическое влияние. Впрочем, он не был реакционером, и его страсть к переменам ограничилась лишь областью религии. Будучи цензором, он велел построить на Кампус-Мартиус (Марсовом поле) цирк, который носит его имя, и организовал вокруг него новый культовый центр. Часть этого центра была обнаружена при раскопках Ларго Аргентина. Он открыто выражал презрение к традиционной политике, а к рекомендациям сената и жрецов относился с презрением, граничившим с богохульством. Фабий Максим поэтому старался держаться в стороне от своего опасного союзника, и консервативные историки назвали его козлом отпущения за его безбожие, поскольку он был разгромлен и погиб во время битвы у Тразименского озера.

Таким образом, основными оппонентами Ганнибала в Риме в 220 году были: Фабий Максим, Марцелл, Сципионы и Фламиний. На втором этапе войны добавились еще два молодых человека: Клавдий Нерон и Сципион Африканский.

Если бы войны не было, эти люди в большинстве своем так и остались бы посредственными политиками. К 219 году, например, больше половины карьеры Фабия Максима было уже позади, и ничего особенно выдающегося он не совершил. Из этого можно сделать вывод, что достижения этих «великих предков», которых прославляли в течение всего периода существования Римской империи и о которых рассказывают нам учебники истории, были сильно преувеличены или полностью выдуманы римскими авторами панегириков. Несомненно, многим из них повезло, что они попали под софиты истории в самый благоприятный момент своей карьеры. Даже Сципион Африканский, несомненно, не смог бы проявить своих талантов, если бы ему, подобно отцу и дяде, пришлось воевать с Ганнибалом, когда тот находился в самом зените своей карьеры. Впрочем, следует признать, что все эти люди, за исключением одного Фламиния, совершившего величайшую ошибку в своей жизни, сумели подчинить себя благу нации и принести ему в жертву свои личные интересы: Ганнибалу так и не удалось расколоть римский фронт, и все его атаки потерпели поражение благодаря несокрушимому римскому единству.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Сагунт и объявление войны

Новое сообщение ZHAN » 06 авг 2022, 12:49

Нет необходимости подробно обсуждать вопрос о том, что стало поводом к войне, – об этом уже много раз говорилось. Как утверждал Полибий, инциденты, которые приводят к войне, имеют лишь второстепенное значение, это лишь предлоги. Нет сомнений, что Ганнибал всячески стремился спровоцировать конфликт и что его агрессивность была полностью оправдана той политикой, которую Рим проводил после заключения мира с Лутацием. Полибий, однако, запутывает дело, приводя неверную трактовку мирного договора 226 года до н. э., когда Рим очень грубо надавил на Карфаген. Этот договор, в гораздо большей степени, чем захват Сардинии, оправдывает то недоверие, которое испытывал к римлянам молодой карфагенский генерал.

Поэтому все три года, прошедшие с момента прихода Ганнибала к власти и до начала его экспедиции, он делал все, чтобы сгладить вредные последствия соглашения, которое вынужден был заключить Гасдрубал. Кампании 221 и 220 годов до н. э. были призваны свести к нулю то стратегическое преимущество, которое Рим и его союзники получили по этому договору. Карфагенянам запрещено было переходить реку Юкар. Неподалеку от своего устья эта река течет с запада на восток, а дальше поворачивает на север. Ганнибал воспользовался этой географической особенностью, о которой римляне, вероятно, ничего не знали. Сначала он покорил олькадов, которые жили на правом берегу реки Юкар, а потом вторгся в Старую Кастилию и дошел до самой провинции Леон, подчинив себе сильное племя вассиенти. Так, не нарушая условий договора, Ганнибал сократил территорию, находившуюся под защитой римлян, до узкой прибрежной полосы, которая со всех сторон оказалась окруженной подданными Баркидов.

Этого удалось достичь с трудом, но Ганнибал получил возможность напасть прямо на Сагунт. Город располагался далеко к северу от Юкара и, более того, был связан союзническим договором с Римом. Ганнибал, однако, не забыл, что несколько лет назад, между 226 и 222 годами, часть городского населения восстала и потребовала разорвать этот договор. Рим ввел в Сагунт свои войска, и вождь революционеров был казнен.

Мы полагаем, что Ганнибал с возмущением говорил об этом убийстве на съезде всех иберийских вождей, который он, как и Гасдрубал в свое время, созвал вскоре после своего восшествия на престол. На этом съезде они доверили ему верховное командование; этот пост до него занимал Гасдрубал. И на этом съезде союзники римлян сагунты выглядели как предатели общего дела. Более того, между Сагунтом и соседним иберийским племенем турдулов вспыхнул конфликт, и Ганнибал, как главнокомандующий войсками Иберийской лиги, обязан был оказать турдулам помощь.
Изображение

В последние восемь месяцев 219 года до н. э. сагунты оказали отчаянное сопротивление врагу, которое мы часто встречаем в истории Испании. Первые атаки Ганнибала были отбиты; тогда он обложил город со всех сторон и подтянул к его стенам осадные машины. Однако у него в тылу вспыхнул мятеж, в районе Мадрида и Ламанчи, и ему пришлось временно ослабить свою хватку. Осаждавшие понесли большие потери, сам Ганнибал был ранен. Город пришлось брать квартал за кварталом; позади пробитых в стенах брешей защитники сооружали временные валы. Наконец руководители про-римской партии совершили самоубийство, и оставшиеся в живых осажденные запросили мира. Однако во время переговоров карфагеняне воспользовались тем, что стража утратила бдительность, и вырезали всех жителей города.

Эта осада преподала Ганнибалу урок: он больше уже никогда не устраивал осад. Карфагеняне были очень искусны в них, но он понимал, что осады истощают войска и лишают их подвижности.

Перед началом блокады Сагунта к Ганнибалу явилось римское посольство и потребовало отказаться от своих намерений. Однако это требование было с негодованием отвергнуто, и посольство отправилось в Карфаген, чтобы убедить пуническое правительство отозвать своего генерала. И хотя Ганнон Великий поддержал требования римлян (которые были выражены теперь в относительно умеренном тоне), старейшины заявили, что Сагунт сам спровоцировал войну и что Карфаген был союзником Рима задолго до того, как им стал Сагунт.

Не успело это посольство сообщить об этом сенату, как пришло известие о том, что Сагунт пал. В курии вспыхнул яростный спор. Умеренная фракция опять одержала верх, и были предприняты новые дипломатические шаги. Карфагену был отправлен ультиматум: карфагеняне должны немедленно оставить Сагунт, а Ганнибал и его генералы подвергнуться аресту и передаче римлянам, которые должны осудить их как военных преступников.

Посольство предстало перед советом старейшин, председателем которого был царь Карфагена. Член совета, выступивший с заявлением о позиции Карфагена, подчеркнул, что так называемый договор 226 года до н. э. был личным делом Гасдрубала, в котором Карфаген не принимал никакого участия; римско-пунические отношения подчинены Лутатскому договору, в котором ни Испания, ни Сагунт совсем не упоминаются. С юридической точки зрения этот довод казался неотразимым, хотя в нем имелся один изъян: Карфаген никогда официально не признавал независимости баркидского государства и конечно же был прекрасно осведомлен о действиях Гасдрубала.

В истории Римской республики нет другого такого же периода длительного бездействия и шокирующего безразличия к страданиям своих союзников. Единственным объяснением является то, что внутренняя и внешняя политическая ситуация в стране была весьма неустойчивой, и Ганнибал, вероятно, очень хорошо об этом знал.

Римское общественное мнение разделилось: одни считали, что политические амбиции республики следует ограничить итальянским полуостровом (естественно, вместе с долиной По и окружающими островами); другие выступали за более агрессивные действия. Более того, среди последних многие теперь обратили свои взоры на Адриатику и даже Балканы.

Чтобы обеспечить безопасность Адриатики, Риму пришлось в 221 году ввести свои легионы в Истрию, а в 219 году – и в Иллирию. Здесь консулам Ливию Салинатору и Эмилию Павлу пришлось вмешаться, чтобы наказать изменившего им союзника, Димитрия Фаросского. Димитрия открыто поддерживала Македония, которая только что восстановила свое господство над Грецией, одержав победу в битве при Селласии. Большинство сенаторов прекрасно понимало, что сражаться на два фронта – глупо, особенно если учесть, что один из врагов – древнее царство Александра Македонского – был, по-видимому, еще очень силен.

Фабиям без труда удалось убедить сенаторов не обострять отношений с Карфагеном, особенно после того, как было установлено, что Ганнибал пользуется поддержкой своих соплеменников. Тем не менее сторонникам более решительных действий удалось добиться включения двух своих представителей в первое посольство, направленное для разрешения конфликта. Это были Валерий Флакк, один из тех, кто составлял договор 226 года, и Бебий Тамфил, принадлежавший к клану Сципионов. Когда первое посольство возвратилось ни с чем, второе возглавил член клана Фабиев по имени Бутео, и он, естественно, предложил найти подходы к фракции Ганнона. Впрочем, его коллеги, Ливий Салинатор и Бебий Тамфил, принадлежали к группе империалистов.

К этому времени общественное мнение выступало уже против сдержанности сената; оно расценило падение Сагунта как национальный позор. В 218 году Комития выбрала консулами сторонников войны: Публия Корнелия Сципиона (отца Сципиона Африканского) и Семпрония Лонга. Одновременно Фабий Бутео понял, что достичь компромисса ему не удастся, и покинул собрание совета старейшин в Карфагене сразу же после того, как этот совет проголосовал за войну с Римом.

Этот конфликт, вероятно самый крупный во времена Античности, отвечал в значительной степени чаяниям Ганнибала и его народа. Рим сделал все, чтобы при жизни одного поколения не оставить Карфагену другого выбора, как только начать отчаянную борьбу за свое существование.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Начало войны: переход через Галлию

Новое сообщение ZHAN » 07 авг 2022, 22:02

Весной 218 года до н. э. Ганнибал вышел из Картахены с армией иберов и африканцев, численность которой, по мнению Полибия, составляла 102 тысячи человек. Он перешел через реку Эбро и в Северной Каталонии встретился с сильным сопротивлением иберов, часть которых только что заключила союзнический договор с Римом. Это препятствие удалось устранить, правда с довольно крупными потерями. Управление покоренными народами было поручено некоему Ганнону.

После этого, не отвлекаясь на завоевание Эмпорие и Роде, которые были готовы к обороне, Ганнибал пересек Перт. Его армия к тому времени сократилась до 50 тысяч пехотинцев и 9 тысяч кавалеристов. После этого он вошел в страну, которая совсем недавно была завоевана вольсками. Большинство местных кельтов приветствовало приход карфагенян, который не стал для них неожиданностью, поскольку Ганнибал за несколько лет до этого разослал своих агентов по всей Галлии. Пунический гарнизон закрепился в укрепленном пункте Энсеруна; следы его пребывания сохранились там до сих пор.

В порту Русцино корабли снабжения карфагенян разгружали привезенные товары. В этом порту была найдена амфора. По всей Галлии разошлось большое число монет карфагенского типа – с головой Деметры на аверсе и конем под пальмой – на реверсе. Часть монет попала даже в руки северных племен – например, племени паризиев, которые стали чеканить свои деньги по их образцу.

Салии, жившие восточнее Экса, последовали примеру вольсков, и карфагеняне дошли до Роны, не нанеся ни единого удара. Впрочем, форсировать реку без боя им не удалось. По-видимому, некоторые вольски, недовольные политикой своих соотечественников, бежали в эти края, чтобы без помех организовать сопротивление Ганнибалу. Хуже того, марсельским агентам удалось распропагандировать кельтско-лигурийские племена, попавшие под финикийское влияние. Одновременно лидеры Марселя, этого старого греческого города, обратились за помощью к консулу Сципиону, и он только что высадился в дельте. Ганнибал понял, что оказался зажатым между римскими легионами и довольно сильной галльской армией, стоявшей на левом берегу Роны, вероятно где-то в районе Бокера.

Впервые в жизни Ганнибал получил возможность проявить свои таланты тактика. Он велел отряду легких войск, под командованием своего племянника, сына царя Бомилькара, форсировать реку вверх по течению.

[Точное место битвы неизвестно. Ученые спорили, произошла ли она на правом берегу реки Ауфидус (современной Офанто) или на левом. Кладбище на правом берегу принимали за кладбище погибших в этой битве, но на самом деле это средневековый некрополь (Ф. Берточи).]

Этот отряд атаковал галлов с тыла, и основное войско Ганнибала смогло без помех переправиться через Рону. Прибыв в тот пункт, где начинается дельта Роны, Сципион узнал, что карфагенская армия ушла на север и вторглась в земли аллоброгов.

Такой оборот дела может показаться удивительным, и некоторые современные историки, и среди них сэр Гевин де Бир, отказываются в это верить. Однако Ганнибал был всегда хорошо информирован и знал, что галлы Дофине и Савойи воюют между собой и что на трон претендуют два самозванца. Вмешавшись в этот конфликт, карфагеняне приобретут себе нового союзника – того, кому они помогут захватить власть. Дружба галлов Дофине и Савойи была очень нужна Ганнибалу, поскольку он не мог рассчитывать на поддержку лигурийских племен в Альпах. Эти племена были дикими и подозрительными и грабили и брали в плен ради выкупа любого иностранца, кем бы он ни был.

Переход Ганнибала через Альпы потряс его современников и до сих пор вызывает интерес у людей, совершенно не интересующихся древней историей. Несколько лет назад была предпринята попытка повторить его, но совсем в других условиях. Ганнибал знал, как настроить общественное мнение в свою пользу, и не видел никакого вреда в том, что тогдашние «журналисты» всячески приукрашивают и преувеличивают его подвиг, наполняя свои описания массой придуманных подробностей. Детский восторг этой пропаганды раздражал уже Полибия, а позже и самого Наполеона. Последний не постеснялся написать:
«Сложности, которые сопровождали переход через Альпы, сильно преувеличены; их не было, и только слоны могли доставить некоторые трудности».
Тем не менее этот скептический отзыв сильно преувеличен. Карфагеняне, вероятно, поднялись по долине Морьенны к перевалу Сен-Бернар, сильно страдая от холода, ибо на дворе уже стоял октябрь. Им необходимо было превратить горные тропы в нечто похожее на дороги (всякий школьник знает, что они использовали для этой цели огонь и уксус); к тому же они постоянно подвергались нападениям горных племен. Армия понесла большие потери: из 50 тысяч пехотинцев и 9 тысяч кавалеристов, вышедших из Испании, после форсирования Роны осталось 38 тысяч пехоты и 8 тысяч конников, и это были не боевые потери. Ганнибалу пришлось на всем своем пути оставлять гарнизоны для захваченных крепостей.

По прибытии в Италию у него осталось лишь 20 тысяч пехотинцев, 6 тысяч кавалеристов и всего три слона. Горы и их обитатели погубили почти половину армии! И если бы в Пьемонте Ганнибалу пришлось столкнуться с сильным врагом, то с такой слабой армией он бы потерпел поражение.

Однако он вовремя получил послание Магила, царя цизальпинских галлов, который прислал в лагерь Ганнибала на Роне гонца, сообщившего об общем восстании галлов. Бойи Болоньи и инсурбы в районе Милана поднялись, как один человек, и вырезали агентов сената, которые проводили границы территорий новых римских колоний в Кремоне и Плацентии.

Восставшим удалось около Брешии загнать в угол небольшое римское войско, которым командовал претор по имени Манлий и которому было поручено подавить бунт. На помощь к нему поспешил консул Семпроний, готовивший до этого вторжение в Африку. А тем временем его коллега Сципион вынужден был отказаться от контрнаступления в Испании – а эта идея была так дорога его сердцу! – и отплыть из Марселя в Геную. Более того, ему пришлось оставить в Марселе большую часть своей армии под командованием брата, которому он поручил выполнение этого проекта. Поэтому Ганнибала ждал растерянный и дезорганизованный враг, которым он уже начал помыкать как хотел.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Великие победы: 218–216 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 08 авг 2022, 13:20

Великую битву Ганнибала с Римом на итальянской земле можно разделить на три этапа.

Во время первого, самого короткого (218–216 до н. э.), он одерживал победу за победой и делал с врагом что хотел. Но в тот самый момент, когда Рим должен был вот-вот пасть, его армия оказала неожиданное сопротивление, и, хотя она была еще очень слаба, чтобы перейти в наступление, ей удалось ликвидировать все преимущества, которых добился Ганнибал: этот период равновесия продолжался с 216 по 212 год до н. э. И наконец, во время последнего этапа, продолжавшегося 10 лет, армия Ганнибала лишилась своей силы, его наступление было остановлено, а войска постепенно вытеснены в Южную Италию. В это же время театр войны переместился в другие страны, в особенности в Испанию и на Сицилию.

Первый из этих этапов был самым интересным – о великих победах у Тразименского озера и под Каннами известно всем.

Второй этап был более сложным и менее захватывающим, и в школьных учебниках упоминается лишь Фабий Кунктатор, олицетворявший римское упорство и непоколебимое спокойствие, которое само по себе могло победить карфагенян. Тем не менее эта фаза войны была наиболее значимой и потому заслуживает самого подробного описания. Нет никаких сомнений в том, что в тщательно продуманном плане Ганнибала уничтожение военной мощи Рима должно было стать лишь первой задачей: за ней должна была последовать целая серия военных и в особенности политических и экономических шагов, которые и должны были обеспечить окончательную победу. Мы увидим, почему этот замысел потерпел неудачу, несмотря на то что чисто тактические предварительные действия принесли Ганнибалу победу.

Достаточно лишь вспомнить о двух великих кампаниях, сделавших Ганнибала одним из лучших тактиков своего времени.

Переход через Галлию и Альпы занял все лето и осень 218 года до н. э., и война за Цизальпинскую Галлию пришлась на середину зимы, что было совершенно неслыханным делом в эпоху Античности.

Против Ганнибала воевали оба консула. Первым выступил Сципион, но у него было слишком мало сил, чтобы одержать победу, а сам он получил сильное ранение в битве, которая произошла неподалеку от Верчелли. Поэтому командование войсками принял на себя Семпроний Лот, вернувшийся с Сицилии. Однако он действовал слишком поспешно, и Ганнибал использовал его торопливость в своих интересах.

Холодным декабрьским утром легионеры пошли в атаку на голодный желудок. Им пришлось переходить вброд реку Треббия, а потом взбираться на крутой холм, на вершине которого пуническая армия устроила свой лагерь. Ганнибал приготовил для них ловушку, спрятав на берегу реки свой отряд. На поле боя полегло 20 тысяч римских воинов из 30.

Этот беспощадный разгром был очень унизителен для Рима, но не сильно уменьшил мощь его армии. Теоретически Ганнибал стал хозяином долины реки По, но его галльские союзники испытывали недовольство его постоянными требованиями, считая их чрезмерными. Более того, они заметили, что он пожертвовал в битве не своими закаленными в боях ветеранами, а вспомогательными войсками союзников.

Венеты, жившие в дельте реки По, сохранили верность Риму, как и кеноманы Брешии, и, хотя последние были кельтами, они отказались присоединиться к своим соплеменникам. Эти племена снабжали продовольствием Кремону и Плацентию, что помогало этим городам держаться. Ганнибал же навсегда отказался от осад и даже не пытался взять эти города приступом.

А тем временем в Риме шли политические игры. Предвыборную кампанию возглавлял Фламин, критиковавший авантюрную политику Сципиона. Он пообещал крестьянам провести девальвацию денег, что позволило бы облегчить бремя долгов. И Комития избрала его консулом на второй срок, вместе с Сервилием Гемином.

В начале 217 года до н. э. Ганнибал сосредоточил все свои войска в Болонье и позволил им отдохнуть после затянувшейся кампании предыдущего года, отложив начало военных действий на конец марта. Консулы не знали, с какой стороны от Апеннинских гор нанесет свой удар карфагенянин; поэтому Фламин сосредоточил свои войска в Ареццо, чтобы защитить Этрурию, а Сервилий занял позицию в Римини, намереваясь оборонять Адриатическое побережье.

Ганнибал сначала решил обрушиться на Лигурию. Отсюда он мог легко установить контакт с карфагенянами, жившими на Сардинии, которые сгорали от желания сбросить с себя римское иго. Поход Сервилия на север предоставил карфагенскому флоту свободу действий, и он готовился вступить в борьбу, а в этрусских городах патриоты только и ждали того момента, когда они снова получат возможность объединиться со своим традиционным союзником и возвратить себе утерянную независимость. Однако планы Ганнибала нарушила природа; если бы не это, римлянам не удалось бы отбить его натиск. Весной 217 года до н. э. из-за сильных дождей в Италии начались наводнения; в пунической армии вспыхнули болезни, и ей пришлось отступить. Ганнибал в болотах подхватил глазную болезнь и ослеп на один глаз.

Снова собрав свою армию, на этот раз в Болонье, Ганнибал прошел по долине верхнего течения реки Арно и спустился в долину около Фьезоле.

[Вопрос о том, каким путем Ганнибал шел через Галлию и Альпы, стал предметом дискуссии во времена Сенеки. Чтобы изложить все версии, потребовалась бы отдельная книга. Мы излагаем маршрут, предложенный К. Юлианом, с которым согласны и Гсел, и Дион.]

Здесь он вышел на дорогу, ведущую в Рим через Кортону, и проследовал мимо Ареццо, где засел Фламин со своей армией. Консул опасался прямой атаки на столицу и бросился вдогонку за Ганнибалом, не дождавшись подхода армии Сервилия, который шел форсированным маршем по Фламинской дороге. Поэтому Ганнибалу удалось заманить два легиона Фламина в ловушку, устроенную им в горах на берегу Тразименского озера.

21 июня 217 года, когда римская колонна в полном порядке шла по берегу этого озера, в ее голове и на левом фланге неожиданно появился враг, который начал теснить римлян в сторону озера. Фламин погиб, пронзенный стрелой, пущенной инсурбийским галлом, а с ним погибло и 15 тысяч его солдат.

После этого пуническая кавалерия под командованием Махарбала отправилась навстречу армии Сервилия и уничтожила ее авангард (примерно 4 тысячи человек).

Многие историки полагали, что эта победа создала все условия для захвата Ганнибалом Рима, но это не так. Услышав о разгроме, римляне обратились к необычной процедуре и выбрали диктатора. (По закону диктатором мог стать лишь один из консулов. Но из них один был мертв, а другой – полностью отрезан от Рима.) Избранником римлян стал Фабий Максим, который в то время активно собирал новое ополчение и готовил город к осаде. Но Ганнибал не хотел рисковать всем, нанеся удар по Риму. Он ждал результатов подрывной работы, которую вели его шпионы среди итальянцев, и психологического эффекта от своих побед. Он уже добился успеха в сражении, который, однако, не был закреплен, – и ему пришлось отступить.

В Капуе власть захватил Пакувий Калавий, угрожая сенату социальным взрывом. Однако он не решался объявить о своем предательстве открыто, ожидая подходящего момента. В то же время на Сардинии Ганпикора дала сигнал к национальному восстанию. К сожалению, римский флот был еще цел и невредим, и, когда на сцене появились пунические корабли, посланные Карфагеном на помощь восставшим, римляне отогнали их, преследуя до самой Пантелларии. Сервилий Гемин сначала перевез на судах два легиона из портов Этрурии и подавил восстание, а потом пошел на Рим, где передал свои войска в распоряжение Фабия.

Так, шесть месяцев после битвы при Тразимене продолжалась тонкая, но не богатая событиями игра, призом в которой стала Капуя.

Из Этрурии Ганнибал двинулся в Кампанью, на соединение с армией Пакувия Калавия, но шел он кружным путем, по побережью Адриатического моря. Сепонские галлы из Пиценума приветствовали его как своего освободителя; после этого он ушел в Апулию, еще раз пересек Апеннинские горы и вторгся в те части Кампаньи, которые назывались Фалерпский Агер. Эти районы были захвачены Римом, и их поля ежегодно засевались.

Как только Фабию удалось собрать войска, он двинулся навстречу Ганнибалу, но удовлетворился лишь наблюдением и редкими стычками, избегая открытого сражения.

Ганнибал занялся разрушением экономических и политических центров Кампаньи, которые контролировали эту римскую провинцию.

Фабий, в свою очередь, занимался укреплением гарнизонов, в особенности в Касилиуме (стоявшем на месте современной Капуи), ибо он располагался всего лишь в нескольких милях от великого города, который призван был охранять.

Эти тактические операции сопровождались столь же тонкой политической игрой. Ганнибал и его итальянские союзники повсюду, где бы они ни появились, пробуждали надежды народных партий. Римляне, со своей стороны, опирались на местную аристократию, которой они поручали управление их родными городами. Благодаря этому им удалось, сразу же после Тразименской битвы, удержать от измены Этрурию. Они также пригрозили народам Италии, что предательство повлечет за собой репрессии против молодых людей их национальности, которые сражались в римской армии в составе вспомогательных войск. Они стали заложниками Рима. Фабию, по-видимому, удалось выиграть эту партию. Ганнибал не сумел занять положение, которое можно было бы назвать стратегически важным, и несколько раз оказывался на грани окружения. В конце концов он ушел из Кампаньи и вернулся в Апулию, где захватил Геруний, около горы Гаргано, где хранились богатые запасы продовольствия и где он провел зиму 217/16 года до н. э.

Политика откладывания решений, проводимая Фабием, одобрялась в Риме не всеми, хотя он был единодушно избран диктатором после Тразименской битвы. Поскольку он был представителем консервативных кругов, ему был придан заместитель, пользовавшийся поддержкой городского плебса. Его звали Минукий, и он возглавил кавалерию. Но, поскольку обязанности этих двух руководителей не были четко разграничены, разногласия между ними приводили к постоянным раздорам. Фабию удалось утвердить свою власть над помощником только тогда, когда он, из-за своих неосторожных действий, попал в беду и его надо было спасать.

Во время выборов 216 года до н. э., которые должны были восстановить нормальный режим с двумя консулами, люди попали под влияние пропаганды врагов Фабия и, вероятно, новостей из Испании. Оба Сципиона, несмотря ни на что, осуществили задуманное ими контрнаступление в Иберии, и их упрямство оказалось вполне оправданным. Первый же удар показал, как слаба на самом деле империя Баркидов. Сципионы высадились в Эмпорие и без особого труда сумели привлечь на свою сторону каталонские племена, которые Ганнибал покорил год назад. Они разбили и захватили в плен своего пунического губернатора, отбили контратаку Гасдрубала Барки, уничтожив его флот, захватили Сагунт и, наконец, подняли восстание против Карфагена, распространившееся до самой Бетики.

Эти победы вернули римлянам самоуважение; по сравнению с ними успехи, достигнутые терпеливой политикой Фабия, показались крошечными. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в 216 году Комития избрала консулами Луция Эмилия Павла, близкого друга Публия Корнелия Сципиона, чей сын женился на его дочери, и Теренция Варрона, новичка в политике, который был ставленником Корнелиев.

Историки сената утверждают, что среди консулов не было согласия, но в том, что произошло позже, винят одного Варрона. На самом деле приказы о массовой мобилизации, изданные в начале 216 года, говорят о том, что оба консула и большинство сенаторов согласились пойти на решительные действия, чтобы поскорее закончить войну. Были снаряжены восемь легионов, после чего римское войско стало в два раза больше армии Ганнибала. Минуний, кавалерийский командир, противостоявший Фабию, получил крупный пост в армии, а старого диктатора лишили всяческих полномочий.

Эти приготовления заняли шесть месяцев, во время которых Ганнибал сидел в своей крепости в Геруниуме, спокойно ожидая нападения. В начале лета он спустился в богатые равнины Южной Апулии, чтобы пополнить запасы продовольствия и привлечь врага к тому месту битвы, которое подходило для его планов. И 2 августа 216 года до н. э. обе армии сошлись на берегах Ауфиды, неподалеку от небольшого города Канны.

Это была самая знаменитая битва Древнего мира, и мы не будем ее здесь описывать, поскольку она тщательно изучена современными специалистами по тактике. Достаточно лишь отметить, что Ганнибал выстроил своих солдат в форме выпуклой дуги, направленной в сторону врага. Римляне расположили свои лучшие части напротив ее центра, где стояли галльские вспомогательные войска, которые очень быстро начали отступать. Римляне бросились за ними в открывшуюся ловушку, а карфагенский правый фланг, где находилась нумидийская кавалерия Махарбала, окружил легионеров и безжалостно вырезал.

Если верить Ливию, цифры которого ниже тех, что приводит Полибий, и поэтому кажутся более достоверными, было убито 46 200 римских солдат, и среди них консул Луций Эмилий Павел. Если добавить сюда погибших в битве при Треббии и у озера Тразимен, становится ясно, что за полтора года Рим потерял треть своих солдат, и среди них – самых опытных своих бойцов.

Так Ганнибал достиг своей первой цели: военная мощь Рима, объединявшая Италию, была сокрушена, и народы, которых она сдерживала, могли теперь снова распоряжаться своей судьбой.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Борьба за морские базы: 216–211 годы до н. э.

Новое сообщение ZHAN » 09 авг 2022, 21:54

Благодаря победе под Каннами результаты первой части программы Ганнибала превзошли все его ожидания. Военные силы Рима уменьшились вдвое, и итальянцы, как он думал, получили возможность освободиться от римского господства и открыть свои гавани для карфагенского флота, позволив ему вернуть утраченное господство на море. И тогда, блокированный со стороны моря и суши, Рим вынужден будет принять условия мира, продиктованные его противниками.

И вправду, с конца 216 года до н. э. римляне удерживали всего лишь несколько укрепленных пунктов в Южной Италии, и их гарнизоны, не получавшие никакой помощи, сопротивлялись безо всяких надежд на победу. Первой приветствовала Ганнибала-победителя Капуя. В Сиракузах, где недавно умер Гиерон, к власти пришел его молодой преемник, Гиероним, приходившийся ему внуком, который тут же принял сторону Карфагена. Сардиния снова восстала, а в Цезальпинии галлы вырезали 25 тысяч человек, которых привел против них консул Постулий.

Магон, самый младший брат Ганнибала, привез известие о его победе в Карфаген, и город забурлил. Началась мобилизация войск, которые должны были помочь Ганнибалу нанести решающий удар. Пунические флотилии, снабженные всем необходимым для сражений, отправились к берегам Италии, Сицилии, Сардинии и Испании. Только в этой стране Риму еще улыбалась удача – Гасдрубал был снова разбит в устье реки Эбро. Впрочем, к нему с подкреплениями шел Магон, который должен был помочь Баркидам свести счеты со Сципионом, набрать новую армию из дружественных галлов и вернуться в Италию для окончательного разгрома Рима.

И наконец, к военным победам добавился и крайне важный дипломатический успех. Молодой царь Македонии Филипп прислал к Ганнибалу посольство и заключил с ним союзнический договор. Царь обещал прийти к нему на помощь с двумя сотнями судов – для этого ему нужно было пересечь Адриатику. Сокрушив Рим, Карфаген и Македония рассчитывали получить верховную власть в одном из бассейнов Средиземноморья. Полный текст договора сохранил для нас Полибий, и это один из самых важных документов, дошедших до нас, касающихся религиозных взглядов и дипломатических способностей Ганнибала, а также того, каким он представлял себе устройство Средиземноморского региона после своей окончательной победы. Никто не собирался уничтожать Рим, но он должен был стать безвредным в результате создания Итальянской конфедерации под председательством Капуи и признания верховенства Карфагена.

Все карты находились на руках у Ганнибала, и весь мир ожидал, что он будет продолжать игру по своему желанию, пока полностью не разгромит противника. Однако этого не произошло. После Канн война потеряла яркость и четкость, столь характерные для нее в первые три года; Ганнибал завяз в мелких операциях, которые были весьма запутанными и в которых все время одерживали верх римляне.

Создается такое впечатление, что Ганнибал утратил свой военный гений или был проклят судьбой. Эту перемену заметили уже древние историки, которые считали, что в этом частично виноват и сам Ганнибал. Одни утверждают, что он умел побеждать, но не знал, как распорядиться победами; другие полагают, что его «размягчила» капуанская роскошь. Римские историки, естественно, сравнивают ослабление своего врага с усилением своей нации, традиционные достоинства которой лишь закалились в годы испытаний.

И хотя последнее объяснение кажется весьма шатким, оно, вероятно, самое убедительное. Римское государство было сильно ослаблено, но Ганнибаловы войны практически не затронули самого его ядра – более 9 тысяч квадратных миль территории. А обитатели этого ядра были необыкновенно дисциплинированными людьми. Большинство из них составляли крестьяне-воины; помимо этого, республикой стали управлять люди, которые поддерживали консервативную партию Фабиев. Фабий Максим проявил себя еще более талантливым государственным мужем, чем во времена своей диктатуры. Вместе со своими друзьями Клавдием Марцеллом и Фульвием Флакком он почти все время занимал пост консула, пока не миновала опасность.

Но самым важным было то, что Рим уже не являлся примитивным сообществом, вся экономика которого основывалась на войне и сельском хозяйстве. Ганнибал, по-видимому, этого не понимал. После 1-й Пунической войны в Риме появился промышленный и торговый район, который помог ему выдержать измену Капуи без гибели всей экономики. Публиканцы, или представители этого района, впервые заявили о себе во время второго этапа Ганнибаловой войны: они сыграли решающую роль в организации и финансировании партизан, предоставив необходимые гарантии укрепления монетарной системы Рима. В самый разгар войны появился денарий; театры военных действий были обеспечены всем необходимым. Благодаря этому римский флот сохранил свое господство на море и разрушил пуническо-македонский союз, а Сципион получил контроль над Северной и Центральной Иберией и обратил внимание Рима на Бетику. Мечта о великой антиримской морской коалиции, которая должна была объединить все народы Средиземноморья, постепенно умерла.

Перед лицом римской стабильности итальянские народы доказали свою неспособность к объединению. Драматическая измена Капуи оказалась бесполезной, поскольку Неаполь, контролировавший выход к морю, сославшись на свою традиционную враждебность к осканам, остался верен союзу с Римом. Римские и латинские колонии в Северной Кампанье также не собирались переходить на сторону карфагенян.

В течение двух лет (216–214 до н. э.) Ганнибал безуспешно пытался преодолеть все эти препятствия. В конце концов он сдался, и кампанцы вынуждены были воевать с Римом в одиночку, пока в 211 году тоже не сдались. Ганнибал обратил свое внимание на Тарент, который решил отколоться от Рима только в 213 году; за ним последовали остатки его Италиотской конфедерации. Марк Дивит, комендант цитадели Тарента, однако, упорно не желал складывать оружие, и это свело к нулю стратегическое значение Тарента для Карфагена – они так и не смогли без помех воспользоваться великолепной гаванью этого города. А тем временем большая часть Сицилии перешла на сторону Карфагена. Впрочем, это мало помогло Ганнибалу, ибо Марцелл сумел организовать успешное контрнаступление и полностью обложил старую столицу Перона.

В 211 году Капуя и Сиракузы попали в руки римлян, и судьба Ганнибала и Карфагена была решена. С тех пор инициатива в войне перешла в руки Рима, а он был настроен сражаться, пока противник не будет полностью уничтожен.

Впрочем, в том же 211 году Карфагену представился еще один шанс победить Рим: в священном единстве этого государства наметилась брешь. Фабий, Марцелл и их друзья вовсе не были людьми, готовыми полностью посвятить себя своему делу, какими изображал их Ливий. У них, помимо интересов государства, были и свои собственные интересы. Военные победы давали прекрасную возможность обогатиться – стоит только вспомнить о том, какой обильной добычей были Капуя и Сиракузы, – и люди, стоявшие у власти, вовсе не собирались делиться награбленным с теми предпринимателями, честность которых вызывала сомнение и помощь которых они с презрением приняли в суровую годину поражений. В результате этого самые влиятельные публикане, Постилус и Помпоний, были отданы под суд. Эти два человека, по своей собственной инициативе, снабдили Сципионов средствами для ведения войны и дипломатии, которые государство решило считать частным предприятием. Постилус был приговорен к смерти, а Помпоний погиб в битве с карфагенянами со всеми своими людьми, к величайшей радости Фабиев. Однако вполне возможно, что именно это и стало причиной внезапного изменения политического курса в Испании. В 211 году испанские вспомогательные войска обратили свое оружие против Рима, и Сципионы, вместе с лучшей частью римских войск, были убиты.

Сенат сначала решил заменить Сципионов молодым патрицием Клавдием Нероном. Он вскоре проявил себя талантливым военачальником, но подчинить себе ветеранов, сумевших избежать гибели, ему не удалось. К Комитии обратился юный сын Публия Сципиона с просьбой доверить ему командование армией, в обход всех правил. К несчастью для Карфагена, этот юноша в двадцать четыре года уже обладал даром стратега, не уступавшим, вероятно, дару самого Ганнибала. Прибыв в Испанию, он тут же доказал это на деле, решительно захватив баркидскую столицу Картахену. А ведь пунические генералы были уверены, что она расположена достаточно далеко и ей ничто не угрожает! Престиж Карфагена в Испании рухнул в одну ночь; Сципион освободил заложников, которых он обнаружил в городе, и иберийские царевичи, в благодарность за это, даровали ему титул царя, принадлежавший когда-то Гасдрубалу и Ганнибалу.

Впрочем, у Карфагена было еще три свежие армии: две под командованием братьев Ганнибала, Гасдрубала Младшего и Магона, а третьей руководил Гасдрубал, сын Гиско, не испытывавший никакой симпатии к Баркидам. И тогда Гасдрубал Младший ответил на смелость Сципиона еще большей смелостью. Он без сожаления отказался от царства, которое завоевал его отец и которое все истинные Баркиды всегда считали лишь источником средств для борьбы с Римом. Он перешел через Пиренеи в их западной части, минуя Каталонию, которая находилась в руках римлян, и вторгся в Галлию, где присоединился к пуническим гарнизонам и кельтским союзникам, которые более десяти лет охраняли путь в Италию. Он провел с ними зиму 208/07 года до н. э., а потом перешел через Альпы, которые до сих пор, с итальянской стороны, удерживали за собой цизальпинские бунтовщики.

Эта неожиданная помощь могла повернуть ход войны в пользу Ганнибала. Последние два года его преследовали неудачи, которые изредка прерывались какими-нибудь удачными событиями. Одно из них произошло как раз тогда, когда Гасдрубал был уже на подходе, – был убит Марцелл. Самым тяжелым ударом для Ганнибала стал захват Фабием Максимом Тарента в 209 году до н. э. А после того, как этот крупный дорический порт пал, его последние надежды вернуть карфагенскому флоту господство на море развеялись без следа. К тому же следует признать, что адмирал Бомилькар оказался совершенно бездарным. Он позволил римлянам захватить Сиракузы, а потом не сумел помочь Филиппу Македонскому, который одержал в Греции ряд побед над союзниками Рима, хотя это и не повлияло на ход войны. После падения Тарента Ганнибалу осталось одно – вернуться в Калабрию и превратить ее в обширный укрепленный лагерь, который с течением времени становился все меньше и меньше.

Впрочем, римляне уже устали от войны, ибо, чем дольше она продолжалась, тем больше погибало людей (число жителей Римской республики уменьшилось с 270 тысяч до 130 тысяч), а проблемы экономики все усиливались. Союзники, в особенности этруски, открыто бунтовали; даже латины выступали за скорейшее заключение мира, что граничило с изменой: в 209 году двенадцать римских колоний из тридцати категорически отказались выплачивать свою долю военных расходов. Население Рима, под влиянием своих трибунов, выражало недовольство и начало уже уставать от Фабиев и их фракции. Если бы войска двух баркидских братьев сумели соединиться, общественное мнение, без сомнения, потребовало бы заключить мир, основанный на компромиссе, и Карфагену удалось бы, хотя бы частично, восстановить свою мощь.

Именно Клавдий Нерон, молодой аристократ, который потерпел поражение в Испании, лишил Ганнибала последнего шанса на победу. Он, вместе с Ливием Салинатором, стал консулом в 207 году. Ливий поддерживал Сципиона, которого Нерон ненавидел. Ливий остановил Гасдрубала между Римини и Анконой и задержал его там. Клавдий шел по следам Ганнибала, который слишком поздно узнал о прибытии брата, оставил Брутии и пошел на север в Апулию. Солдатам Нерона удалось взять в плен одного из разведчиков Гасдрубала. Оставив небольшой заслон на пути Ганнибала, Нерон поспешил соединиться со своим коллегой на берегах реки Метавр. Армия Гасдрубала не могла противостоять войскам двух консулов; карфагеняне были разбиты, а Гасдрубал погиб в бою. Через несколько дней его голова скатилась с холма в лагерь Ганнибала.

Ему не оставалось ничего иного, как снова укрыться в своем убежище в Калабрии. Ганнибал стремился затянуть войну, надеясь еще сильнее измотать римлян и удержать за собой несколько важных пунктов в Италии, чтобы было чем торговаться, когда дело дойдет до переговоров. И этот план мог принести ему удачу, если бы Фабий остался у власти. Старого Кунктатора совсем затмила слава молодого Сципиона, подавившего в 207 году до н. э. последние очаги пунического сопротивления в Испании. Младший брат Ганнибала, Магон, бежал до самой Лигурии, где организовал партизанскую войну.

Сципион тем временем вернулся в Рим, чтобы участвовать в выборах консула в следующем году. Фабию не удалось помешать его избранию, но он сделал все, что было в его власти, чтобы сорвать осуществление проекта, который помог ему привлечь на свою сторону Комитию: он хотел перенести войну на африканскую землю и там ее и закончить. Поэтому поддержка, которую оказывали Сципиону официальные круги, резко сократилась. Тем не менее его кандидатуру поддержали антиконсервативные группы и районы, что и решило исход выборов. На флоте, к примеру, служили в основном этруски из городов, которые еще совсем недавно требовали прекратить войну.

План вторжения был подготовлен очень тщательно. Находясь в Испании, Сципион сумел получить очень точную информацию о политической ситуации в той части Северной Африки, которая не находилась в прямой зависимости от Карфагена. Примерно за сто лет до этого ряд племен из Алжирского и Тунисского района Телл сумели создать свои царства. Царство нумидийцев из племени массили охватывало внутренние горные и равнинные области Тунисского Верхнего Телла, главными городами которого были Зама (Джама) и Фугга (Дугга). Массильские нумидийцы занимали район, границы которого примерно совпадали с границами современной провинции Константин. Далее к западу располагались царства мавров, но их границы определить очень трудно. Организованы эти маленькие государства были очень примитивно, и они частично входили в Карфагенский протекторат или зону контроля. Мир в этих районах поддерживали пунические крепости, располагавшиеся в центре нумидийской территории, вроде Сикки (Эль-Кефа). Карфаген сохранял свое влияние с помощью умелых дипломатических маневров, опиравшихся на соперничество племен и их вождей.
Да правит миром любовь!
Аватара пользователя
ZHAN
майор
 
Сообщения: 66293
Зарегистрирован: 13 июн 2011, 11:48
Откуда: Центр Европы
Пол: Мужчина

Пред.След.

Вернуться в Азиатско-африканское Средиземноморье

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron